Близнецы

Таня в ужасе выскочила обратно в коридор, а Антон громко выругался и попробовал прервать фокус:

— Не пойму, что за трюк… Как ты это делаешь?

— Вы тоже видите! Я не сошёл с ума! — Миша дрожал, глаза его блестели, и трудно было определить интонацию, с которой он выносил диагноз самому себе. В его голосе звучали радость и испуг одновременно. Он не ответил Звягинцеву, только впился глазами в Максима:

— Да! Это — оно! И ты видишь, видишь! Моё желание… мой брат… — Скрыжников задыхался от всплеска эмоций, — Постепенная материализация! Я думаю, она возможна! — Миша вдруг осёкся, — Но нет, выйдем. Выйдем. Обсудим там. Там лучше.

Он выбежал из спальни, остальные последовали за ним. Шок был всеобщим. Никто не мог заговорить первым. Антон ходил по комнате, как заведённый автомат, пытаясь прийти в себя и более-менее объяснить увиденное. Скопов сидел в кресле, уставившись в пустоту перед собой. Нина в ужасе шептала: «Так не должно, не должно, не должно»…Таня в глубоком потрясении немедленно покинула квартиру, чтобы «отдышаться».

Миша стоял у окна, отвернувшись, словно в забытьи. Чудилось, что всю спальню знобит, что над ним смыкается горячее и жуткое кольцо безумия.

— Уйдём, умоляю, брат, уйдём, — нарушила тишину Нина, и судорожно двинулась к выходу, но на полпути остановилась и надтреснуто прошептала, — Это не по-настоящему, это разве только бесы… — Нужно проводить беднягу, — с деланным равнодушием проговорил Антон, следуя за сестрой.

Звягинцевы вышли, осторожно прикрыв дверь. Тишина сделалась пронизывающей и жёсткой.

— Я не оставлю тебя… с Ним, — выговорил наконец Максим.

— Не беспокойся, я уверен в абсолютной безобидности данного явления… Буквально через час в квартиру вернулась Таня, а через несколько минут появился Антон и заявил:

— Я очень удивлён, что умею удивляться!

— Ну? Что это такое?— испуганно разглядывала Исупова дверь, за которой пребывало поразительное и бесшумное «оно».

— Сейчас покажу, — Миша сделал жест, следовать за ним.

— Я туда больше ни ногой! — выпалила Таня, — Я останусь здесь.

Максим и Антон направились за Скрыжниковым, но расположились ближе к выходу, избегая продвигаться слишком далеко в спальню. Любопытство брало верх, но неожиданность открытия, пожалуй, более настораживала, нежели вызывала восторг. Михаил, напротив, очень оживился и загорелся желанием разъяснить то некоторое, что удалось, по его мнению, определить точно. Всего растолковать он не надеялся, ибо сам находился в большом замешательстве. Фразы получались импульсивными и с жаром, основывались на догадках, потому логика зачастую просто пропадала, оставляя серьёзные пробелы в выводах.

— Это любопытно, — произнёс Миша и сел на стул. В тот же момент «нечто» зависло в воздухе, в положении сидя, ни на что не опираясь. Затем юноша поднёс ко рту яблоко из заранее заготовленной чаши с фруктами, стоящей здесь же рядом со стулом, и оно повторило вслед за хозяином, даже точно так же начало разжёвывать.

— Из подобной имитации видно, что существо, — Скрыжников действительно произнёс «существо», словно перед ним находился живой объект, — имеет границы и воспроизводит только меня. Причём, оно приобретает всё новые и новые возможности подражания. Я предполагаю, постепенно произойдёт полное овеществление, и тогда… — Что «тогда»? — Максим догадывался, к чему ведёт его друг, но изо всех сил надеялся, что феномен не имеет отношения к исследованиям Миши.

— … я увижу брата.

Антон даже присвистнул.

— То есть? Как так брата? Не рождённого?

— Умершего во время родов, — поправил Скрыжников, — Я всё детство (и всю жизнь) желал, неистово желал его присутствия! Засыпал с верой, что Он рядом, непременно спит, как я, и видит совершенно такие же сны и ходит в школу. Потому я никого не подпускал садиться за парту рядом с собой, — Миша посмотрел на Скопова, который непременно помнил подобные странности друга, — В детстве, мне даже не приходило в голову, что близнецы могут различаться хотя бы в чём-то. Этим я объясняю поразительное сходство «явления» с отражением зеркала. Именно такую картину диктовало неокрепшее воображение ребёнка.

— А я фантазировал, что у меня под кроватью хоббиты, почти до четырнадцати лет! — воскликнул Звягинцев, — Я не верю в чёртову материализацию мыслей!

— Тогда, откуда оно? — выпалил Скрыжников, — И оно меняется, я бы сказал, совершенствуется до человеческого вида за счёт усложнения производимых операций. Время! Нужно время, и мы разгадаем, как энергия мысли высвободилась, чтобы получить своё дальнейшее развитие уже в новой среде. Ясно одно, человеческое слово имеет настолько загадочные свойства, такую непревзойдённую и уникальную силу, что, если бы мы научились пользоваться ею, то разрушили предел, отгораживающий нас (не удивлюсь даже) от возможностей богов.

— И это окончательно уничтожило бы человечество!