Ее другом был потрепанный грязный плюшевый мишка. Родителям не нравилось, что она всегда таскала его за собой, держа за лапу с выцветшим когтем, сделанным из полоски ткани. Давно, еще после первой стирки, черный коготь стал бледно-серым. Отец сказал, что это из-за того, что материал там дешевый.
Добавить в моё избранное
11 мин, 14 сек 17855
«Сегодня все вроде бы как всегда».
Она посмотрела в небольшое зеркало ванной комнаты, покрытое засохшими мыльными пятнами и брызгами зубной пасты, отразившее ее воспаленные глаза.
«Бедная Натали».
С утра нельзя протирать глаза — будет очень больно, и на пальцах останутся следы засохшей крови. Вчера отец неожиданно вошел в комнату, резко открыв дверь, и Натали в испуге опрокинула стул, упала на него и сильно расцарапала ногу от колена почти до паха. Неловкая растяпа.
«Если бы было тепло, то не было бы так больно».
Рана покрылась противно чешущейся корочкой, но Натали, стараясь согреться, растирала тело и задевала болячки, иногда невольно сдирая их.
«Это все от холода».
Громкий хлопок дверью. У Натали дернулось плечо.
— Ты здесь! Почему ты ходишь в трусах? Тебе не стыдно? Что это, одевайся! — и, уходя:
— Голышом ходит, стыдоба.
Жалко, что она не успела одеться, теперь что-нибудь наверняка случится. Она так и знала. Куда-то запропастились теплые носки. По рукам пробежали мурашки, а от мурашек боль ушла вглубь тела. Ходить в тонких носочках очень холодно, через два часа из носа потечет, платка нет. Постоянно вдыхая воздух и пытаясь проглотить скользкие сопли, она всегда зарабатывала головную боль, которая мучала ее всю ночь и не давала уснуть до утра.
«Нельзя тереть глаза».
Воду она не любила. От нее все болит и щиплет, грязь размазывается, и вода — она холодная.
«Нашла теплые носки».
Но если надо, Натали могла помыть своего мишку. Потерпеть воду.
Вчера она с ним поженилась: принесла из кухни большой овощной нож и разрезала мишке лапу до опилок, а потом свою руку — так глубоко как только смогла. Но себе-то не было так больно, как ему. Она плакала. Прислонила раны друг к другу и поклялась быть всегда вместе. Эта клятва больше, чем боль от раны, эта клятва в верности и любви мишке сейчас и потом, когда он станет… более живым. В доказательство своей верности Натали могла бы показаться на глаза отцу с мишкой. Только она не покажется, зачем? Это глупо. Его немедленно отнимут, а потом как?
Она хотела уйти, но если об этом узнает мама! Мама. Мама — это вообще самое страшное существо. Если отца Натали просто не замечала, то мама… Мама знала про то, что делается у нее в голове.
Натали тоненькими пальцами разгладила волосы, наклонив голову. Много-много, бесчисленное множество нитей волос. Если потянуть посильнее, почувствуешь боль. Оттуда, из того места, где больно, растут волосы — так можно точно определить начало каждой пряди. Она так часто играла, иногда волосы обрывались.
«Отец это видел».
Вчера ночью, когда она, устав шмыгать носом, стала проваливаться в сон, открылось окно и в темную спальню налетели комары. Они жужжали и жужжали, кружились где-то рядом, мешали уснуть.
Наутро все чесалось, а один комар укусил в веко, и глаза… уж лучше б их не было, хотя бы иногда, к примеру — ночью. Зачем ночью глаза?
А вот мать, мама, делает по-другому… Она может узнать про мишку.
«Нет, нет, даже думать про это нельзя».
Мама, входящая в комнату, резко открывающаяся дверь, из двери — струя зловещего воздуха. Сердце бешено заколотилось. Не думать об этом. Стук каблуков, сердитый ритм — мама идет ругать. Не думать об этом. Страшное бледное лицо. Не думать… Черно-белое отражение в зеркале.
«Это отражается моя душа».
Натали отчаянно прижала мишку к груди. С ним хоть сгореть в огне.
«Только не отнимайте его от меня!» Она заплакала тихонько, маленькими слезами. Крошечные два-три всхлипа, больше не надо. Щелчок двери, совсем не страшный.
— Ты еще не оделась! — хрипловатый, чуть приглушенный отцовский возглас.
Мысли разлетелись как воробьи — она забыла, забыла, что стоит с голыми ногами, без теплой юбки. Мгновение назад ей было так тепло, так хорошо, она ничего не чувствовала, и вот опять — холод, мурашки, бегущие по ногам к спине и дальше — к шее. Если она не найдет одежду, отец по-настоящему может разозлиться и вечером, потом, сидя за уютным столом с зажженными свечами, специальным предательским голосом расскажет маме… Его простые слова, хрустящие словно плесневелый сухарь, поплывут над столом, вызывая нежную улыбку матери, и она (в этот момент Натали казалось, что у мамы увеличиваются губы) неожиданно что-нибудь скажет. О да! Мама скажет, предложит как-нибудь наказать, разобраться, что к чему, и наказать с толком, мама умеет… «Я не нашла юбку! Не нашла!» Натали внезапно остановилась, недоуменно уставившись в никуда. Вот теперь она готова на все. Она знала, что детей, ведущих себя ненормально и странно, могут забрать в психушку, и там можно будет сидеть с другими детьми, раскачиваться, что-нибудь напевать себе под нос и так проводить целые дни. Никто тебя не трогает, не мучает, нет постоянного страха.
Она посмотрела в небольшое зеркало ванной комнаты, покрытое засохшими мыльными пятнами и брызгами зубной пасты, отразившее ее воспаленные глаза.
«Бедная Натали».
С утра нельзя протирать глаза — будет очень больно, и на пальцах останутся следы засохшей крови. Вчера отец неожиданно вошел в комнату, резко открыв дверь, и Натали в испуге опрокинула стул, упала на него и сильно расцарапала ногу от колена почти до паха. Неловкая растяпа.
«Если бы было тепло, то не было бы так больно».
Рана покрылась противно чешущейся корочкой, но Натали, стараясь согреться, растирала тело и задевала болячки, иногда невольно сдирая их.
«Это все от холода».
Громкий хлопок дверью. У Натали дернулось плечо.
— Ты здесь! Почему ты ходишь в трусах? Тебе не стыдно? Что это, одевайся! — и, уходя:
— Голышом ходит, стыдоба.
Жалко, что она не успела одеться, теперь что-нибудь наверняка случится. Она так и знала. Куда-то запропастились теплые носки. По рукам пробежали мурашки, а от мурашек боль ушла вглубь тела. Ходить в тонких носочках очень холодно, через два часа из носа потечет, платка нет. Постоянно вдыхая воздух и пытаясь проглотить скользкие сопли, она всегда зарабатывала головную боль, которая мучала ее всю ночь и не давала уснуть до утра.
«Нельзя тереть глаза».
Воду она не любила. От нее все болит и щиплет, грязь размазывается, и вода — она холодная.
«Нашла теплые носки».
Но если надо, Натали могла помыть своего мишку. Потерпеть воду.
Вчера она с ним поженилась: принесла из кухни большой овощной нож и разрезала мишке лапу до опилок, а потом свою руку — так глубоко как только смогла. Но себе-то не было так больно, как ему. Она плакала. Прислонила раны друг к другу и поклялась быть всегда вместе. Эта клятва больше, чем боль от раны, эта клятва в верности и любви мишке сейчас и потом, когда он станет… более живым. В доказательство своей верности Натали могла бы показаться на глаза отцу с мишкой. Только она не покажется, зачем? Это глупо. Его немедленно отнимут, а потом как?
Она хотела уйти, но если об этом узнает мама! Мама. Мама — это вообще самое страшное существо. Если отца Натали просто не замечала, то мама… Мама знала про то, что делается у нее в голове.
Натали тоненькими пальцами разгладила волосы, наклонив голову. Много-много, бесчисленное множество нитей волос. Если потянуть посильнее, почувствуешь боль. Оттуда, из того места, где больно, растут волосы — так можно точно определить начало каждой пряди. Она так часто играла, иногда волосы обрывались.
«Отец это видел».
Вчера ночью, когда она, устав шмыгать носом, стала проваливаться в сон, открылось окно и в темную спальню налетели комары. Они жужжали и жужжали, кружились где-то рядом, мешали уснуть.
Наутро все чесалось, а один комар укусил в веко, и глаза… уж лучше б их не было, хотя бы иногда, к примеру — ночью. Зачем ночью глаза?
А вот мать, мама, делает по-другому… Она может узнать про мишку.
«Нет, нет, даже думать про это нельзя».
Мама, входящая в комнату, резко открывающаяся дверь, из двери — струя зловещего воздуха. Сердце бешено заколотилось. Не думать об этом. Стук каблуков, сердитый ритм — мама идет ругать. Не думать об этом. Страшное бледное лицо. Не думать… Черно-белое отражение в зеркале.
«Это отражается моя душа».
Натали отчаянно прижала мишку к груди. С ним хоть сгореть в огне.
«Только не отнимайте его от меня!» Она заплакала тихонько, маленькими слезами. Крошечные два-три всхлипа, больше не надо. Щелчок двери, совсем не страшный.
— Ты еще не оделась! — хрипловатый, чуть приглушенный отцовский возглас.
Мысли разлетелись как воробьи — она забыла, забыла, что стоит с голыми ногами, без теплой юбки. Мгновение назад ей было так тепло, так хорошо, она ничего не чувствовала, и вот опять — холод, мурашки, бегущие по ногам к спине и дальше — к шее. Если она не найдет одежду, отец по-настоящему может разозлиться и вечером, потом, сидя за уютным столом с зажженными свечами, специальным предательским голосом расскажет маме… Его простые слова, хрустящие словно плесневелый сухарь, поплывут над столом, вызывая нежную улыбку матери, и она (в этот момент Натали казалось, что у мамы увеличиваются губы) неожиданно что-нибудь скажет. О да! Мама скажет, предложит как-нибудь наказать, разобраться, что к чему, и наказать с толком, мама умеет… «Я не нашла юбку! Не нашла!» Натали внезапно остановилась, недоуменно уставившись в никуда. Вот теперь она готова на все. Она знала, что детей, ведущих себя ненормально и странно, могут забрать в психушку, и там можно будет сидеть с другими детьми, раскачиваться, что-нибудь напевать себе под нос и так проводить целые дни. Никто тебя не трогает, не мучает, нет постоянного страха.
Страница 1 из 4
