Без аннотаций.
Добавить в моё избранное
210 мин, 32 сек 1374
Видя там себя всю опутанную врезавшейся в свою кожу и плоть стянутой проволокой. В шипастом металлическом венце, пронзающем ей Сенобита женщины голову.
Джудит видения видоизменялись, перескакивая из одного образа в другой. Ее девичье в необъяснимом кошмарном сейчас колдовском бреду сознание, играя с Джудит злую шутку, то прояснялось, то снова уходило неизвестно куда. В некую черную сплошную непроглядную темноту, где гремели звонко в полете длинные цепи с ловчими острыми загнутыми крючьями. И слышались дикие громкие пугающие вопли и крики.
Джудит видела домашнюю квартиру и спальню. И там, ту демоническую старинную квадратную по-прежнему меняющую свои все конструктивные хитроскроенные умелыми руками мастера Филлипа Лемаршана положения и формы небольшую шкатулку в виде небольшого в красивом орнаменте кубика. То, обратно, проносясь, опять сквозь непроглядную ледяную жуткую темноту, возвращалась сюда в гостиничный в отеле на тридцатом этаже номер под цифрой 969, как и ее квартира на City Holl в городском районе CITY HOLL PARK. Что обратно, превращался в древнюю межгорную Эридонскую долину. И она из Джудит Флоэрти, вновь становилась библейской красавицей вдовой иудейкой Иудифью, слышащей дикие громкие радостные восторги второй иудейки служанки Элимы, которая сейчас, воздев свои с закатанными, как у заправского палача рукавами красной симлы руки вверх, кричала от злобного кровожадного восторга на весь шатер – Ай, да Саломея! Ай, да ведьма старуха! Вот так умелица! Вот это окочурник! Не влезет, ни в одну даже в самую раздолбанную женскую промежность! Кобель, ты проклятый! Так тебе, ворог ассирийский!
Точно по разыгранному театральному сценарию, она, четко зная свою в этом деле роль, подлетает к пьяному и еле соображающему мужу и военачальнику Олоферну. Отхлестав того по заросшим черными кучерявыми волосами щекам и бородатому отекшему от перепоя и хмельного колдовского зелья и отравы ведьмы Саломеи лицу, толкает и роняет его пьяного и обессиленного на постель. Оттолкнув со своего пути и дороги свою госпожу Иудифь, бегает как заполошная и полоумная вокруг постели, любви. Набрасывает на лежащего голого и пьяного Олоферна легкое до этого отброшенное к заднику любовного ложа постельное из белого шелка покрывало. На его голые ноги и с голыми ягодицами мужскую задницу, укрывая того по пояс этой белоснежной легкой полупрозрачной тканью. Готовя его к ночному кровавому смертельному ритуалу. Она хватает злодея мужа за вялые безвольные руки, подтаскивает сильнее вверх по изголовью, сбрасывая со стоящего тут прикроватного столика всю посуду с маленького золотого блюда. Ставя туда, на столешницу серую старую из виноградной лозы с верхней крышкой небольшую плетеную корзину под его в скором времени отрубленную голову.
— Убей его! – Джудит Флоэрти слышит собственный женский голос — Убей эту тварь! Ты сможешь! Ты будешь свободна! Я знаю!
— Что стоишь, как вкопанная! – слышит она, следом слова своей подельницы подруги еврейки танцовщицы живота Гамаль Шаадим — Время не ждет! Уже два часа ночи! Еще так вот, провозимся час, полтора, и нам не успеть сделать то, что задумали! Пробудятся все наши враги! Начнется, вновь городская последняя осада! – кричит служанка Элима, своей библейской подруге и госпоже Иудифи.
Дергая ее за руки, и толкая ту к самому изголовью расстеленного белыми шелками ложа. С полоумными озверевшими карими девичьими глазами. Подавая той в девичьи трясущиеся руки острый отточенный как бритва изогнутым лезвием ассирийский воинский уже без черных ножен меч.
— Да, смерть его будет точно не легкой и довольно мучительной – видя этот лихорадочный в девичьих украшенных золотыми браслетами в запястьях окольцованных перстнями и кольцами руках мандраж своей молодой госпожи, произносит Элима, и хватает за обмякшие мужские голые и скользкие от липкого пота почти черные худые, но жилистые руки Олоферна. Она волокет того вверх по постели вместе с наброшенным сверху на него белым шелковым постельным покрывалом. К самому верху постельного изголовья вместе с большими в кружевных наволочках подушками. В пьяном любовном бреду елозящего из стороны в сторону по своей низкой деревянной резной старинной постели и двойным шелковым белым простыням на своем торчащем точно стальной стержень торчке, отбросившего свою правую согнутую в колене ногу, а левую вытянув до самого задника кровати. Безумно и неустанно дрочащего о постель, стирающего в кровь свой детородный половой орган. Точно в раскрытой половыми губами женской вагине и промежности безостановочно и изводя себя до полного изнеможения. Расскачивая громко и надрывно скрипящую свою постель из стороны в сторону. Ее витиеватые тонкие опорные с балдахином и черными бархатными шторами опоры. Пьяный, совершенно безвольныйи бессильный. Издавая громкие любовные звуки и стоны. Своим мулата почти черным сорокалетним лицом уткнувшись в большие в кружевах и белых наволочках подушки.
Джудит видения видоизменялись, перескакивая из одного образа в другой. Ее девичье в необъяснимом кошмарном сейчас колдовском бреду сознание, играя с Джудит злую шутку, то прояснялось, то снова уходило неизвестно куда. В некую черную сплошную непроглядную темноту, где гремели звонко в полете длинные цепи с ловчими острыми загнутыми крючьями. И слышались дикие громкие пугающие вопли и крики.
Джудит видела домашнюю квартиру и спальню. И там, ту демоническую старинную квадратную по-прежнему меняющую свои все конструктивные хитроскроенные умелыми руками мастера Филлипа Лемаршана положения и формы небольшую шкатулку в виде небольшого в красивом орнаменте кубика. То, обратно, проносясь, опять сквозь непроглядную ледяную жуткую темноту, возвращалась сюда в гостиничный в отеле на тридцатом этаже номер под цифрой 969, как и ее квартира на City Holl в городском районе CITY HOLL PARK. Что обратно, превращался в древнюю межгорную Эридонскую долину. И она из Джудит Флоэрти, вновь становилась библейской красавицей вдовой иудейкой Иудифью, слышащей дикие громкие радостные восторги второй иудейки служанки Элимы, которая сейчас, воздев свои с закатанными, как у заправского палача рукавами красной симлы руки вверх, кричала от злобного кровожадного восторга на весь шатер – Ай, да Саломея! Ай, да ведьма старуха! Вот так умелица! Вот это окочурник! Не влезет, ни в одну даже в самую раздолбанную женскую промежность! Кобель, ты проклятый! Так тебе, ворог ассирийский!
Точно по разыгранному театральному сценарию, она, четко зная свою в этом деле роль, подлетает к пьяному и еле соображающему мужу и военачальнику Олоферну. Отхлестав того по заросшим черными кучерявыми волосами щекам и бородатому отекшему от перепоя и хмельного колдовского зелья и отравы ведьмы Саломеи лицу, толкает и роняет его пьяного и обессиленного на постель. Оттолкнув со своего пути и дороги свою госпожу Иудифь, бегает как заполошная и полоумная вокруг постели, любви. Набрасывает на лежащего голого и пьяного Олоферна легкое до этого отброшенное к заднику любовного ложа постельное из белого шелка покрывало. На его голые ноги и с голыми ягодицами мужскую задницу, укрывая того по пояс этой белоснежной легкой полупрозрачной тканью. Готовя его к ночному кровавому смертельному ритуалу. Она хватает злодея мужа за вялые безвольные руки, подтаскивает сильнее вверх по изголовью, сбрасывая со стоящего тут прикроватного столика всю посуду с маленького золотого блюда. Ставя туда, на столешницу серую старую из виноградной лозы с верхней крышкой небольшую плетеную корзину под его в скором времени отрубленную голову.
— Убей его! – Джудит Флоэрти слышит собственный женский голос — Убей эту тварь! Ты сможешь! Ты будешь свободна! Я знаю!
— Что стоишь, как вкопанная! – слышит она, следом слова своей подельницы подруги еврейки танцовщицы живота Гамаль Шаадим — Время не ждет! Уже два часа ночи! Еще так вот, провозимся час, полтора, и нам не успеть сделать то, что задумали! Пробудятся все наши враги! Начнется, вновь городская последняя осада! – кричит служанка Элима, своей библейской подруге и госпоже Иудифи.
Дергая ее за руки, и толкая ту к самому изголовью расстеленного белыми шелками ложа. С полоумными озверевшими карими девичьими глазами. Подавая той в девичьи трясущиеся руки острый отточенный как бритва изогнутым лезвием ассирийский воинский уже без черных ножен меч.
— Да, смерть его будет точно не легкой и довольно мучительной – видя этот лихорадочный в девичьих украшенных золотыми браслетами в запястьях окольцованных перстнями и кольцами руках мандраж своей молодой госпожи, произносит Элима, и хватает за обмякшие мужские голые и скользкие от липкого пота почти черные худые, но жилистые руки Олоферна. Она волокет того вверх по постели вместе с наброшенным сверху на него белым шелковым постельным покрывалом. К самому верху постельного изголовья вместе с большими в кружевных наволочках подушками. В пьяном любовном бреду елозящего из стороны в сторону по своей низкой деревянной резной старинной постели и двойным шелковым белым простыням на своем торчащем точно стальной стержень торчке, отбросившего свою правую согнутую в колене ногу, а левую вытянув до самого задника кровати. Безумно и неустанно дрочащего о постель, стирающего в кровь свой детородный половой орган. Точно в раскрытой половыми губами женской вагине и промежности безостановочно и изводя себя до полного изнеможения. Расскачивая громко и надрывно скрипящую свою постель из стороны в сторону. Ее витиеватые тонкие опорные с балдахином и черными бархатными шторами опоры. Пьяный, совершенно безвольныйи бессильный. Издавая громкие любовные звуки и стоны. Своим мулата почти черным сорокалетним лицом уткнувшись в большие в кружевах и белых наволочках подушки.
Страница 50 из 59
