Вечер августа вздыхал холодным дождем, что крупными каплями падал из свинцовых туч. Зыбкий ветер теребил кроны деревьев, и Ира, застегнув молнию на ветровке своего сына, крепко поцеловала его в лоб.
Добавить в моё избранное
13 мин, 57 сек 12065
* * * Когда утреннее солнце развеяло ночной холод, робко выглядывая из окруживших весь город туч, Светлана Константиновна внезапно вздохнула глубоко и отошла от двери. Этот звук мгновенно разбудил детей, которые стояли в проеме двери, широко открытыми глазами наблюдая за происходящим.
— Ох, что это я? Неужель заснула в коридоре? — кряхтела женщина, оттряхивая теплый халат.
— Бабуль! Ты тут! Ты тут!
Они тут же окружили ее и обняли так крепко, будто не видели очень давно.
— Все хорошо? — спросила старшая.
— Конечно, а что же могло стрястись? Вы простите бабку свою, старая я стала.
Женщина по-доброму улыбнулась, прижимая к себе двух любимых людей — все, что у нее осталось.
Вскоре из кухни донесся жаркий аромат манной каши с молоком. Он был таким знакомым и теплым, каким бывают солнечные дни в любимом кресле. Пока дети умывались и переодевались, для них с любовью готовился завтрак. Вот наконец они уселись за столом, все еще притихшие, напуганные и замкнутые, но довольные, что ночной кошмар закончился.
Дима бодро схватился за ложку и, зацепив ею приличную порцию ароматной массы, застыл в недоумении. Среди манной каши с вареньем четко виднелся крупный осколок стекла. Олеся проследила его взгляд и охнула, закрыв рот ладошкой.
— Ну что вы, малыши, — шутливо подмигнула бабушка.
— Кашу есть разучились? Приучили вас ваши родители мертвые ко всяким макдональдсам? Ешьте, ешьте, а то сильнее не станете.
Девочка всхлипнула от этих слов и принялась возить ложкой в тарелке. Все произошедшее казалось ей сном. Среди молочно-белой массы ясно виднелось стекло, крупное и мелкое, заботливо положенное бабушкой для своих внуков.
— Ба. Тут стекло, — упавшим голосом пролепетала она.
— Какое такое стекло? — нахмурилась Светлана Константиновна.
— Ох, затейники вы мои. Доедайте все до конца, а то из-за стола не выйдете. А я пока схожу, вещи ваши постираю.
Дима недоуменно смотрел на сестру.
— Кашу ешь, а стекло не ешь, — твердо сказала она, схватив его за руку.
— Хорошо выковыривай.
— Не бабушка это.
— проговорил он хмуро.
Когда женщина вернулась, обе тарелки были пусты. Стекло, заботливо отделенное от еды, покоилось в недрах мусорки.
— Что это у вас? — спросила она, кивком указывая на серебряную подвеску.
— Мама подарила, — тихо ответил мальчишка.
— Ох, подарки эти. Лучше бы крест повесила. А это что? Ересь какая-то. Как была ваша мать безбожницей, так и умерла безбожницей. Давайте-ка снимайте их, чтобы не случилось чего… — Ба, можно мы пойдем погуляем? — перебила ее Олеся.
Будто очнувшись ото сна, женщина заботливо улыбнулась и кивнула:
— Идите, конечно, как раз одежду вам чистенькую принесу.
Дети молча сидели на кухне, а вскоре вернулась Светлана Константиновна с мокрой одеждой в руках.
— На вот, одевайте. А то замерзнете еще.
С этими словами она переодела внуков в мокрое, заботливо поправляя шапочки и куртки, все-таки конец августа.
— Идите, идите, — ворковала старушка, закрывая дверь.
— Можете до вечера гулять, ругать не буду.
Любой ребенок, услышав такое, прыгал бы на месте от счастья, но у этих двоих наградой стало тяжелое молчание. Они сидели на верхнем этаже, там, где начинается выход на крышу, и где никто бы не увидел их отчаяния. Было холодно, тонкие детские губы посинели, под глазами появились синяки, но даже это казалось лучшим выходом, чем вернуться домой к странной бабушке. Однако, когда наступила темнота и одежда почти высохла на крохотных дрожащих телах, Дима и Олеся вернулись домой. Больше им было некуда возвращаться и негде просить помощи.
— Вернулись, — улыбнулась Светлана Константиновна и ушла в гостиную.
Там она, согнувшись, ножницами отрезала телефонные провода.
— Ба, что ты делаешь? — спросила Олеся, кротко выглядывая из коридора.
— Да вот звонят всякие, ночью им неймется. Звонки, звонки, звонки. Сколько можно звонить? — бурчала она себе под нос.
За несколько часов из слегка пухлой, миловидной женщины она превратилась в тощую сгорбленную старуху. Худые пальцы с выступающими костяшками бодро щелкали ножницами.
Олеся хотела подбежать к бабушке, обнять ее крепко-крепко и заплакать. Ей чудились нежные прикосновения морщинистых ладоней, заботливые добрые глаза, но брат остановил ее, рывком схватив за локоть.
— Нет, не ходи, — умоляюще прошептал он.
— Ух, старость не радость, — женщина выпрямилась, хватаясь за больную спину.
— А вы, детки, идите спать без ужина, раз кашу не доели.
В эту секунду на лице ее отразилась какая-то внутренняя борьба. Казалось, она пытается стряхнуть с себя внезапно накативший страшный сон или морок, но вскоре неизменная улыбка растянула тонкие губы.
— Ох, что это я? Неужель заснула в коридоре? — кряхтела женщина, оттряхивая теплый халат.
— Бабуль! Ты тут! Ты тут!
Они тут же окружили ее и обняли так крепко, будто не видели очень давно.
— Все хорошо? — спросила старшая.
— Конечно, а что же могло стрястись? Вы простите бабку свою, старая я стала.
Женщина по-доброму улыбнулась, прижимая к себе двух любимых людей — все, что у нее осталось.
Вскоре из кухни донесся жаркий аромат манной каши с молоком. Он был таким знакомым и теплым, каким бывают солнечные дни в любимом кресле. Пока дети умывались и переодевались, для них с любовью готовился завтрак. Вот наконец они уселись за столом, все еще притихшие, напуганные и замкнутые, но довольные, что ночной кошмар закончился.
Дима бодро схватился за ложку и, зацепив ею приличную порцию ароматной массы, застыл в недоумении. Среди манной каши с вареньем четко виднелся крупный осколок стекла. Олеся проследила его взгляд и охнула, закрыв рот ладошкой.
— Ну что вы, малыши, — шутливо подмигнула бабушка.
— Кашу есть разучились? Приучили вас ваши родители мертвые ко всяким макдональдсам? Ешьте, ешьте, а то сильнее не станете.
Девочка всхлипнула от этих слов и принялась возить ложкой в тарелке. Все произошедшее казалось ей сном. Среди молочно-белой массы ясно виднелось стекло, крупное и мелкое, заботливо положенное бабушкой для своих внуков.
— Ба. Тут стекло, — упавшим голосом пролепетала она.
— Какое такое стекло? — нахмурилась Светлана Константиновна.
— Ох, затейники вы мои. Доедайте все до конца, а то из-за стола не выйдете. А я пока схожу, вещи ваши постираю.
Дима недоуменно смотрел на сестру.
— Кашу ешь, а стекло не ешь, — твердо сказала она, схватив его за руку.
— Хорошо выковыривай.
— Не бабушка это.
— проговорил он хмуро.
Когда женщина вернулась, обе тарелки были пусты. Стекло, заботливо отделенное от еды, покоилось в недрах мусорки.
— Что это у вас? — спросила она, кивком указывая на серебряную подвеску.
— Мама подарила, — тихо ответил мальчишка.
— Ох, подарки эти. Лучше бы крест повесила. А это что? Ересь какая-то. Как была ваша мать безбожницей, так и умерла безбожницей. Давайте-ка снимайте их, чтобы не случилось чего… — Ба, можно мы пойдем погуляем? — перебила ее Олеся.
Будто очнувшись ото сна, женщина заботливо улыбнулась и кивнула:
— Идите, конечно, как раз одежду вам чистенькую принесу.
Дети молча сидели на кухне, а вскоре вернулась Светлана Константиновна с мокрой одеждой в руках.
— На вот, одевайте. А то замерзнете еще.
С этими словами она переодела внуков в мокрое, заботливо поправляя шапочки и куртки, все-таки конец августа.
— Идите, идите, — ворковала старушка, закрывая дверь.
— Можете до вечера гулять, ругать не буду.
Любой ребенок, услышав такое, прыгал бы на месте от счастья, но у этих двоих наградой стало тяжелое молчание. Они сидели на верхнем этаже, там, где начинается выход на крышу, и где никто бы не увидел их отчаяния. Было холодно, тонкие детские губы посинели, под глазами появились синяки, но даже это казалось лучшим выходом, чем вернуться домой к странной бабушке. Однако, когда наступила темнота и одежда почти высохла на крохотных дрожащих телах, Дима и Олеся вернулись домой. Больше им было некуда возвращаться и негде просить помощи.
— Вернулись, — улыбнулась Светлана Константиновна и ушла в гостиную.
Там она, согнувшись, ножницами отрезала телефонные провода.
— Ба, что ты делаешь? — спросила Олеся, кротко выглядывая из коридора.
— Да вот звонят всякие, ночью им неймется. Звонки, звонки, звонки. Сколько можно звонить? — бурчала она себе под нос.
За несколько часов из слегка пухлой, миловидной женщины она превратилась в тощую сгорбленную старуху. Худые пальцы с выступающими костяшками бодро щелкали ножницами.
Олеся хотела подбежать к бабушке, обнять ее крепко-крепко и заплакать. Ей чудились нежные прикосновения морщинистых ладоней, заботливые добрые глаза, но брат остановил ее, рывком схватив за локоть.
— Нет, не ходи, — умоляюще прошептал он.
— Ух, старость не радость, — женщина выпрямилась, хватаясь за больную спину.
— А вы, детки, идите спать без ужина, раз кашу не доели.
В эту секунду на лице ее отразилась какая-то внутренняя борьба. Казалось, она пытается стряхнуть с себя внезапно накативший страшный сон или морок, но вскоре неизменная улыбка растянула тонкие губы.
Страница 3 из 5
