Посвящается Стэну, Кристоферу и Мишель Райс Сьюзан Скотт Квирос и Виктории Вильсон Памяти Джона Престона Ирландцам Нового Орлеана, которые в 1850-х годах построили на Констанс-стрит великолепную церковь Святого Альфонса и таким образом подарили нам прекрасный памятник веры и архитектурного искусства Славе Греции и величию Рима...
Добавить в моё избранное
355 мин, 33 сек 14065
Разве ему не нужна кукуруза? Он же бог кукурузы!»
Меня преследовали видения наших процессий в Риме, поющие люди, приносящие дары.
«Нет, ему не нужна кукуруза» — ответил Мариус и положил руку мне на плечо.
«Они настоящие, они существуют! — кричала я. — Все настоящее! Все изменилось! Все искуплено!»
Обгоревший повернулся и сверкнул на меня глазами. Но я лишилась способности рассуждать. Он вновь обратил взор к царице и потянулся к ее ноге.
Как сверкнули на свету ногти и золотистая плоть под ними! Но она словно окаменела, равно как и царь без короны, и на первый взгляд не имела ни возможности вынести суждение, ни сил.
Внезапно существо подскочило и попыталось ухватить царицу за шею!
Я закричала:
«Бесстыдный, презренный!»
Застывшая правая рука царицы немедленно поднялась, ее ладонь обхватила обгорелый череп и раздавила его, чудовище испустило последний вопль о милосердии, но на одежды царицы уже хлынула кровь. Она подхватила падающее тело и подбросила его в воздух, отчего все его конечности оторвались и попадали на пол, как деревяшки.
Порыв ветра смел в кучу останки, а тем временем с трехногой подставки упала лампа, пролив на них горящее масло.
«Смотри, сердце, — сказала я. — Мне видно сердце. Я вижу, как оно бьется»
Но огонь вскоре захватил и сердце, и изгибающиеся руки, и скрюченные пальцы ног. Останки всколыхнулись, кости заплясали в огне, завертелись в пламени, а потом почернели, истончились, раскололись и тут же рассыпались в прах — все, что было, превратилось в дымящийся пепел и с треском пронеслось по полу.
Снова подул ветер, напоенный дыханием сада, поднял золу и унес прочь, в тень вестибюля, как стаю хрупких крошечных черных насекомых. Я зачарованно наблюдала за происходящим.
Царица вновь сидела в прежней позе, рука лежала на месте. Они с царем смотрели в пустоту, словно ничего и не произошло. Единственным напоминанием осталось пятно у нее на платье.
Их глаза не замечали ни Мариуса, ни меня. В святилище воцарился покой. Только приятный, благоухающий покой. Золотой свет. Я глубоко вздохнула. Я слышала, как масло в лампах превращается в пламя. Мозаики живописали искусно воссозданные фигуры верующих. Я видела, как медленно начинают увядать разнообразные цветы, и их увядание казалось мне лишь новым куплетом в песне их роста, а коричневатые края — лишь новым цветом гаммы, не вступающим в противоречие с прочими блестящими красками.
«Прости меня, Акаша, — тихо сказал Мариус, — что я позволил ему подойти так близко. Я вел себя недостаточно мудро»
Я заплакала. Слезы хлынули потоком, и сквозь них я обратилась к царице:
«Ты вызвала меня сюда! Я сделаю все, что ты захочешь»
Ее правая рука медленно поднялась над бедром, вытянулась, и царица очень мягка изогнула ладонь в манящем жесте из сна, но на этот раз улыбки не было, ее застывшее лицо не изменилось.
Я почувствовала, что меня захлестывает что-то невидимое, чему невозможно сопротивляться. Оно исходило от ее руки, протянутой в приветственном жесте. Приятное, мягкое, ласкающее. Не только лицо, но и все мое тело залила краска удовольствия. Я двинулась вперед, меня обволакивала ее воля. «умоляю тебя, Акаша! — тихо сказал Мариус. — умоляю тебя именем Инанны, именем Изиды, именами всех богинь, не обижай ее!»
Мариус просто не понимал! Мариус никогда не был знаком с ее культом! А я была. Я знала, что ее дети, пьющие кровь, должны были становиться судьями злодеев, и, следуя ее законам, пить только из осужденных. Я увидела бога темной пещеры, знакомого мне по видению. Я все понимала.
Я хотела все объяснить Мариусу. Но не могла. Не сейчас. Мир переродился, все системы, построенные на скептицизме или эгоизме, оказались хрупкими, как паутина, — их нужно было смести. Мои личные минуты отчаяния были всего лишь экскурсами в нечистую, эгоцентричную черноту.
«Царица Небесная, — прошептала я, сознавая, что говорю на древнем языке. С моих губ сорвалась молитва: — Да не победит царя Мертвых и его невесту никакая сила Амон-Ра, Бога Солнца, ибо она правит звездными небесами, луной и теми, кто приносит в жертву злодея. Да будут прокляты те, кто использует это чудо во зло. Да будут прокляты те, кто попытается его похитить!»
Я чувствовала, как меня, человека, сковывают запутанные нити переданной Мариусом крови. Я ощущала ее поддержку. Мое тело ничего не весило.
Меня приподняло по направлению к царице. Ее рука обвилась вокруг меня и откинула с моего лица волосы. Я протянула руки, чтобы обнять ее за шею, так как ничего другого мне не оставалось — мы находились слишком близко для любых иных проявлений любви.
Я почувствовала, как мягки и шелковисты ее настоящие заплетенные волосы, как холодны и тверды плечи и рука. Но она на меня не смотрела. Она окаменела. А она может на меня посмотреть?
Меня преследовали видения наших процессий в Риме, поющие люди, приносящие дары.
«Нет, ему не нужна кукуруза» — ответил Мариус и положил руку мне на плечо.
«Они настоящие, они существуют! — кричала я. — Все настоящее! Все изменилось! Все искуплено!»
Обгоревший повернулся и сверкнул на меня глазами. Но я лишилась способности рассуждать. Он вновь обратил взор к царице и потянулся к ее ноге.
Как сверкнули на свету ногти и золотистая плоть под ними! Но она словно окаменела, равно как и царь без короны, и на первый взгляд не имела ни возможности вынести суждение, ни сил.
Внезапно существо подскочило и попыталось ухватить царицу за шею!
Я закричала:
«Бесстыдный, презренный!»
Застывшая правая рука царицы немедленно поднялась, ее ладонь обхватила обгорелый череп и раздавила его, чудовище испустило последний вопль о милосердии, но на одежды царицы уже хлынула кровь. Она подхватила падающее тело и подбросила его в воздух, отчего все его конечности оторвались и попадали на пол, как деревяшки.
Порыв ветра смел в кучу останки, а тем временем с трехногой подставки упала лампа, пролив на них горящее масло.
«Смотри, сердце, — сказала я. — Мне видно сердце. Я вижу, как оно бьется»
Но огонь вскоре захватил и сердце, и изгибающиеся руки, и скрюченные пальцы ног. Останки всколыхнулись, кости заплясали в огне, завертелись в пламени, а потом почернели, истончились, раскололись и тут же рассыпались в прах — все, что было, превратилось в дымящийся пепел и с треском пронеслось по полу.
Снова подул ветер, напоенный дыханием сада, поднял золу и унес прочь, в тень вестибюля, как стаю хрупких крошечных черных насекомых. Я зачарованно наблюдала за происходящим.
Царица вновь сидела в прежней позе, рука лежала на месте. Они с царем смотрели в пустоту, словно ничего и не произошло. Единственным напоминанием осталось пятно у нее на платье.
Их глаза не замечали ни Мариуса, ни меня. В святилище воцарился покой. Только приятный, благоухающий покой. Золотой свет. Я глубоко вздохнула. Я слышала, как масло в лампах превращается в пламя. Мозаики живописали искусно воссозданные фигуры верующих. Я видела, как медленно начинают увядать разнообразные цветы, и их увядание казалось мне лишь новым куплетом в песне их роста, а коричневатые края — лишь новым цветом гаммы, не вступающим в противоречие с прочими блестящими красками.
«Прости меня, Акаша, — тихо сказал Мариус, — что я позволил ему подойти так близко. Я вел себя недостаточно мудро»
Я заплакала. Слезы хлынули потоком, и сквозь них я обратилась к царице:
«Ты вызвала меня сюда! Я сделаю все, что ты захочешь»
Ее правая рука медленно поднялась над бедром, вытянулась, и царица очень мягка изогнула ладонь в манящем жесте из сна, но на этот раз улыбки не было, ее застывшее лицо не изменилось.
Я почувствовала, что меня захлестывает что-то невидимое, чему невозможно сопротивляться. Оно исходило от ее руки, протянутой в приветственном жесте. Приятное, мягкое, ласкающее. Не только лицо, но и все мое тело залила краска удовольствия. Я двинулась вперед, меня обволакивала ее воля. «умоляю тебя, Акаша! — тихо сказал Мариус. — умоляю тебя именем Инанны, именем Изиды, именами всех богинь, не обижай ее!»
Мариус просто не понимал! Мариус никогда не был знаком с ее культом! А я была. Я знала, что ее дети, пьющие кровь, должны были становиться судьями злодеев, и, следуя ее законам, пить только из осужденных. Я увидела бога темной пещеры, знакомого мне по видению. Я все понимала.
Я хотела все объяснить Мариусу. Но не могла. Не сейчас. Мир переродился, все системы, построенные на скептицизме или эгоизме, оказались хрупкими, как паутина, — их нужно было смести. Мои личные минуты отчаяния были всего лишь экскурсами в нечистую, эгоцентричную черноту.
«Царица Небесная, — прошептала я, сознавая, что говорю на древнем языке. С моих губ сорвалась молитва: — Да не победит царя Мертвых и его невесту никакая сила Амон-Ра, Бога Солнца, ибо она правит звездными небесами, луной и теми, кто приносит в жертву злодея. Да будут прокляты те, кто использует это чудо во зло. Да будут прокляты те, кто попытается его похитить!»
Я чувствовала, как меня, человека, сковывают запутанные нити переданной Мариусом крови. Я ощущала ее поддержку. Мое тело ничего не весило.
Меня приподняло по направлению к царице. Ее рука обвилась вокруг меня и откинула с моего лица волосы. Я протянула руки, чтобы обнять ее за шею, так как ничего другого мне не оставалось — мы находились слишком близко для любых иных проявлений любви.
Я почувствовала, как мягки и шелковисты ее настоящие заплетенные волосы, как холодны и тверды плечи и рука. Но она на меня не смотрела. Она окаменела. А она может на меня посмотреть?
Страница 71 из 98
