Витторио-вампир. Новые вампирские хроники

Лишь на мгновение перед моим внутренним взором возникло лицо отца — такое, каким оно было в ночь перед нападением демонов: озабоченное, тревожное, — но и этого оказалось достаточно, чтобы в груди вспыхнула нестерпимая боль.

— Простите, святой отец, — извинился я перед священником, моргая в попытке удержать промелькнувшее воспоминание. Меня вновь захлестнул ужасный поток страдания и безнадежности. Я недоумевал, как случилось, что один из нас вообще остался в живых, — в чем причина?

И неожиданно мне вспомнился исполненный тоски голос прекрасной мучительницы, на память пришли ее слова, сказанные в ту, последнюю, ночь, — о том, что в молодости она могла служить образцом красоты и бесстрашия. Что она имела в виду? Почему говорила о себе с такой печалью?

Мысли, вызванные изучением трудов Фомы Аквинского, вернулись снова, чтобы терзать меня. Разве не утверждал он, что дьяволы совершенно убеждены в правомочности своей ненависти ко всем нам? А также в обоснованности своей гордыни, заставляющей их грешить?

Все, что случилось в ту ночь, было обманом, наваждением — никакое лживое благоухающее создание мне не являлось. Все происходило на уровне ощущений и подчинялось лишь ее прихоти. Все! Хватит! У меня оставалось лишь несколько часов дневного времени для обдумывания планов ее уничтожения, и я должен был полностью сосредоточиться на этом.

— Святой отец, вы вольны поступать по собственному усмотрению. Но сначала благословите меня.

Моя произнесенная с глубоким чувством просьба вывела священника из невеселых и беспокойных раздумий. Ошеломленный, он поднял на меня взгляд и без промедления даровал мне свое благословение и отпущение грехов.

— Вы можете делать все, что вам будет угодно, равно как и ваш духовный пастырь, — продолжал я. — Однако не пожелает ли он все-таки увидеться со мной? Здесь, в церкви.

Я протянул священнику несколько дукатов. Но он не притронулся к ним — а вместо этого уставился на деньги с таким изумленным выражением, словно на моей ладони лежало не золото, а раскаленные угли.

— Святой отец, возьмите их — примите в дар от меня это небольшое состояние.

— Нет, подожди меня здесь… или… нет, лучше выйди в сад.

Сад был великолепен, с маленьким старым гротом, из которого открывался вид на город, постепенно поднимающийся от городских ворот к самому замку, а далеко за крепостной стеной вздымались ввысь горные вершины. Возле статуи Святого Доминика бил фонтан, и тут же стояла скамья, а на камне была высечена полустертая от времени надпись, повествующая о неком чуде.

Я сел на скамью и, пытаясь прийти в себя, успокоиться, обратил взор к мирным голубым небесам, по которым плыли девственно-белые облака. «Неужели я действительно лишился рассудка?» — неустанно задавал я себе один и тот же вопрос. Сама мысль об этом казалась мне нелепой.

И вдруг я поймал на себе чей-то внимательный взгляд — на меня смотрел пожилой падре. Он вынырнул из-под низкой арки дома приходского священника — почти лысый человек с маленьким вздернутым носом и огромными свирепыми глазами. Святой отец, которому я исповедался, спешил следом, стараясь не отставать.

— Убирайся отсюда, — шепотом сказал мне падре. — Уезжай из нашего города. Покинь его немедленно и не вздумай забивать своими выдумками головы наших прихожан. Ты понял меня?

— Как? — спросил я. — И это вместо слов утешения, которые я надеялся от вас услышать?

Старый священник буквально кипел от негодования.

— Я предупреждаю тебя!

— Предупреждаете? О чем же именно? — Я даже не поспешил привстать со скамьи, и он, клокоча от ярости, нависал надо мной. — Вы должны соблюдать тайну исповеди. Что вы станете делать, если я не уеду из города? — спросил я.

— Да мне и не придется что-либо делать, так-то! — с нескрываемой яростью ответил он. — Убирайся отсюда со всеми своими страданиями! — Внезапно он замолчал в явной растерянности и словно бы смутился — возможно, сожалея о сказанном. Потом на мгновение отвернулся, скрипнув зубами, и вновь обратился ко мне, на этот раз шепотом: — Ради собственного спасения, беги отсюда… — Взглянув на своего молодого коллегу, падре попросил: — Пожалуйста, оставь нас. Мне нужно с ним поговорить.

Тот удалился немедленно и выглядел при этом крайне испуганным.

Я не сводил глаз с падре.

— Уезжай! — Он говорил очень тихо, но в тоне его голоса звучала неприкрытая угроза. Нижняя губа старика отвисла, обнажив зубы. — Убирайся из нашего города. Прочь из Санта-Маддаланы!

Я поглядел на него с откровенным презрением.

— Так вам известно о них, не так ли? — вполголоса спросил я.

— Ты сумасшедший! Сумасшедший! — взорвался он.— Если станешь болтать о дьяволах, станешь распинаться о них перед здешними жителями, сгоришь у позорного столба! Тебя сожгут как колдуна. Думаешь, такое не может случиться?