Голод

Это и была Сара, отчаянно одинокая, с яростью набрасывавшаяся на работу, лишь бы уйти от скрытой внутри пустоты.

Мириам могла бы подарить Саре то, к чему та так стремилась: возможность заполнить эту пустоту — пустоту, лишенную фактически всякой пели, затянутую, как паутиной, ужасом в ожидании бессмысленной смерти. Этот лес можно было населить смыслом, любовью, целью. Мириам сидела, сузив глаза, глядя внутрь себя. Сара уже отчаялась найти настоящую любовь. Она стремилась к Тому, пытаясь забыться в его объятиях, но прежняя пустота утверждала себя, истина все равно всплывала на поверхность. Мириам могла бы поработать с лесом эмоций Сары. Она хорошо знала свою роль в этом веке: Мириам, Несущая Истинную Любовь.

Помешивая кофе, Том позвякивал ложкой о кружку. Сара едва могла усидеть на месте — этот незначительный звук ужасно действовал на нервы. То невообразимое (чудовищное!) удовольствие, что испытала она в смотровом кабинете, побуждало ее избегать сейчас любого вида интимности. Том, повернувшись к ней, поцеловал ее в щеку. Она, отпрянув, зашуршала компьютерной распечаткой миссис Блейлок.

— Давай еще раз проверим, как там дела в палате. — Его поцелуи сейчас были ей в тягость, она не могла даже смотреть на него.

— Тебе это так нравится? Мы уже два раза это делали.

— Давай сделаем еще. Мне не нужны никакие проблемы. Я не могу себе позволить провести здесь еще одну ночь.

— Тебя никто не заставлял приходить, Сара.

— Я должна была прийти. Эта женщина страдает ночными кошмарами.

— Ты не единственный врач, который может этим заниматься.

— Я — единственный… — Она остановилась. Сара хотела сказать, что она — единственный человек, который может лечить ее. Но почему? Что в ней такого особенного? Почему, общаясь с этой женщиной, она вела себя как сконфуженный подросток? Она набрала код проверки на пульте оператора. Компьютер мгновенно вывел на экран дисплея результаты работы подпрограмм — электроэнцефалограмма, электрокардиограмма, гальваника поверхности кожи, электрокулограмма, респираторный анализ. Все было в норме. Затем она включила систему внутренней связи и уставилась на экран монитора.

— Все идеально, — заметил Том. — Как и десять минут назад. — В голосе его явно чувствовалась легкая ирония — Тома забавляла эта чрезмерная заботливость. Он положил ей на руку свою большую лапу — обычный для него жест. Сара мрачно посмотрела на нее, ощутила ее вес. С таким же успехом это могла быть и рука статуи. До этого Сара сама хотела, чтобы Том составил ей вечером компанию. Теперь же она пожалела об этом — надо было оставить одного из операторов.

— Мне действительно хочется с этим разделаться, — заметила она.

— Ну что ж, надеюсь — сегодня ей приснится ужас. Ради тебя.

— Том, ты не мог бы сделать мне одолжение? — Конечно.

— Пожалуйста, не прикасайся ко мне. Он отдернул руку, в глазах сверкнула ярость — и обида.

— Хорошо. А что я такого сделал?

Она сразу же пожалела о своих словах. Зачем, зачем так мерзко с ним обращаться? Но она не могла иначе. Образ Мириам Блейлок пылал в ее голове, затмевая все вокруг. Она пыталась убедить себя, что происшедшее между ними — простая случайность. Она подверглась давлению с ее стороны; она была измотана. И тем не менее, заметь она, что кто-то другой так себя ведет, она сочла бы это недопустимым. Она старалась с такой же суровостью отнестись и к себе, но как объяснить случившееся? Ведь она прекрасно сознавала, что делает. И ненавидела себя за это.

А он все требовал ответа.

— Дорогая, но что я такого сделал? — с оскорбленным видом вопрошал он.

И ее вдруг потянуло к нему — к слабому запаху «Олд Спайс» от небритого лица, к исцарапанным очкам, сквозь которые никто ничего не смог бы увидеть, и больше всего — к его искреннему желанию любить ее, желанию, давшему трещину.

Она прижалась к Тому, и он обнял ее в ответ, явно не понимая, что происходит, но преисполненный желания принять любое ее объяснение, какое бы она ни предложила ему. Да, она презирала его, презирала ту легкость, с какой различные стороны его натуры использовали друг друга в честолюбивых целях, — но все это отошло на второй план. Этот человек старался любить. Он не очень-то умел это делать, да и вряд ли когда-нибудь научится. Он не был достаточно свободен для этого, тщеславная самонадеянность разъедала его доброе сердце. Что ж, пусть будет так. Он, конечно, не сказочный принц, но он — реален. Стоит задеть его, и он обижается. Если ты испытываешь к нему жалость, то этим ты унижаешь его. Но если ты его любишь, что-нибудь из этого, может, и получится. А может, и нет.

— Пол-одиннадцатого, и я устала, — сказала она наконец. Ей хотелось опустить занавес и перейти к следующему действию, тем более что из гостиной для пациентов раздалась мелодия звонка. Страдавшим от бессонницы настало время попытаться отдохнуть.