Мясо

В его ушах музыка так и звучала без конца. Они подходили друг другу просто идеально.

— Вот это да!— Он повысил голос, так как ему казалось, что музыка продолжает греметь.

— Вот это… просто потрясно!

Девушка молча блеснула в золотистом полумраке острыми зубами.

— А поставь ещё чего-нибудь? А что это, как называлось?

Девушка упала на кушетку и лениво потянулась.

— Переверни кассету сам… Мальчик дрожащими руками стал давить на клавиши.

— У меня есть зелёный чай со льдом, хочешь?

Чай со льдом… Всё не как у людей!

— Давай… А впрочем, на такой жаре… даже разумно.

— Посмотри пока на полке. У меня много такой музыки. Но эта кассета-нечто особенное. Если хочешь, дам переписать… — Угу… Конечно, они стали близки. Какой-то неудержимой волной его захватили ужас и вожделение, когда она коснулась его. Его детское возбуждение долго не спадало, от обжигающей доступности её тела всё кругом плыло, мальчик почти не заметил, когда брызнуло семя, и продолжал двигаться, пока не почувствовал себя окончательно оглушённым. Даже годы спустя он как наяву чувствовал земляничный вкус её губ, горячий воск бёдер, шелестящий подол бумажного сарафана. И хотя он её вовсе не любил, этот образ всегда приходил вместе с уколом утраты в сердце: так хорошо больше никогда не будет.

Между прочим, у него осталась привычка заниматься любовью под музыку для медитаций. Он как-то даже не задумывался, о чём это говорит. Просто включал что-то похожее, потому что нравилось. Правда, он так и не нашёл ту самую, первую композицию. Он помнил её и был уверен, что узнает, если услышит, но сложность состояла в том, что там не было ни слов, ни мотива, и он не мог ни напеть её, ни наиграть. Когда появился интернет с его необъятными залежами контента, он потратил немало часов на поиски в темах, помеченных как эмбиент и релакс. Нашёл даже шаманскую музыку и музыку для чёрной мессы. Но не ту.

И странно, он никогда не замечал связь. В его жизни было множество событий, великое множество женщин, но каждый раз, когда он пытался вспомнить что-нибудь важное, он видел себя-четырнадцатилетнего, на экзотической даче, с замирающим сердцем ждущего чего-то в сумраке лета. Почему именно этот момент? Он как-то машинально полагал, что ему так запомнилась беспечная юность, красивая девушка, первая страсть. И только сейчас чётко осознал, что самое счастливое время в его жизни было, когда он услышал ту музыку. То идеальное совпадение, что больше не повторится.

С этой последней мыслью мужчина вдруг поймал себя на том, что смотрит в воду. Пять, шесть… Красные капли, попадая в море, становились чёрными. Он с удивлением посмотрел на нож в своей руке.

Так значит, он всё-таки сделал это. Он не мог вспомнить, когда. Окунувшись в такое живое воспоминание, словно всё происходило на самом деле, он совершенно потерял счёт времени.

И не сразу заметил гул. Звук постепенно нарастал. Казалось, бесчисленные голоса поднимаются на поверхность из самой толщи воды. Мужчина бессознательно отступил от берега. Воды померкли и почернели, горизонт погас, разверзлась какая-то чужая, неземная ночь. Волны зло заплясали. Навстречу тем, глубинным голосам с прозрачного неба стали падать другие, зыбкие, невесомые.

Потом он обнаружил, что уже какое-то время бредёт по краю дачного участка. Земля почему-то была влажной, вся в лужах. Он поднял голову и увидел, что по другую сторону от дачи разливается море, только не вширь, а вверх. И в опрокинутом лунном луче откуда-то с высоты к нему плывёт лодка. В лодке сидит Любаша и неторопливо помахивает веслом то с одной, то с другой стороны.

Его отражение вошло в отражение лодки. Он сам не заметил, как отплыл куда-то. Любаша молчала и улыбалась. Он снова посмотрел наверх и увидел необычайно низкие, крупные белые звёзды.

Качаясь, лодка плыла в двойной черноте моря и неба, пока впереди не проявился беспокойный огонёк, а следом смутно определились очертания берега. Это была песчаная коса на той речке, где когда-то купались дачники. Чуть в глубине чадил сложенный из булыжников и ломких веток прозрачно-рыжий очаг. Любаша сошла на берег, оставляя рассыпающиеся следы в белёсом песке.

Он шагал за ней, чувствуя, что помнит, что это уже было, но какая-то нужная мысль постоянно ускользала. Любаша плавно обернулась, убедилась, что он смотрит на неё, и стала медленно поднимать подол короткого летнего платья. На ней не было трусиков. Огненные блики и мерцающие тени скользили всё выше, смешиваясь в подвижный узор. Стриптиз длился недолго, она сбросила платье через голову и, мягко покачивая бёдрами, принялась танцевать вокруг костра.

Как тогда, его охватило непреодолимое желание впиться в каждый кусочек этого золотистого тела, съесть её, выпить её, ласкать эту сумасшедшее гладкую кожу до головокружения, до звона её страстных криков в ушах, и в какой-то ослепительный миг он вспомнил, что тогда ему было четырнадцать лет, а сейчас шестьдесят.