Красная луна

— Он был маленького роста? Красная физиономия, седоватые волосы, густые, как шкурка крота? — спросила я.

— Вы его знаете? — просветлела она.

Я мотнула головой.

— Нет. Но если он еще в этом городе, я его найду.

Выйдя из музея, я уцепилась за ограду — от резкого перехода из полутьмы на свет ноги подкосились. Нужно было сосредоточиться, нужно было вычленить из всех полей, аур, отпечатков личности в пестрой атмосфере города нужный мне след. Резной волк над дверью музея смотрел на меня как будто с презрением.

След был там, если бы только мне удалось сконцентрироваться в достаточной мере, чтобы поймать его; он пульсировал в воздухе тонкой нитью среди десятков тысяч других. Он вел куда-то далеко, на другой конец города, может быть… Вокзал? Человек похитил книгу и хотел бежать с ней? Знал ли он, что я могу его выследить?

Я решила проверить вокзал, чтобы наверняка отсечь вору путь бегства, а там уже разбираться. Пока я шатким, но быстрым шагом шла по тротуару, со мной поравнялся трамвай, и я вскочила в открытую дверь и, пошарив в карманах, достала проездной. Мельхиор никогда не платил за проезд или покупки, ему ничего не стоило просто отвести глаза почти любому человеку, тем более когда речь шла о такой мелочи… Если еще не наставшее полнолуние действовало на меня столь радикально, Мельхиор должен был проснуться крайне голодным, и его голод, вероятно, могла бы утолить только человеческая жизнь, осушенная до дна, так сказать… Кровавое причастие — вот, что он предлагал мне. Вкусить его крови — для меня такой опыт был бы смертелен и означал бы вечное существование в мире без дневного света… Зря я об этом подумала.

Поблизости были люди — парень с девушкой, стоявшие у окна трамвая, пожилая дама на сидении прямо передо мной… Велосипедист на задней площадке, облокотившийся на своего железного коня… Пульсирующая кровь… Жизни, бурлящие в их артериях, сила, которой мне так не хватало в тот момент… Резкий визг тормозов за приоткрытым окном. На повороте как раз рядом с нами автомобиль задел ворону, невесть зачем вылетевшую на проезжую часть, она вспорхнула в воздух и шлепнулась на асфальт черно-кровавой кляксой. Девушка в трамвае тихо ахнула, парень прижал ее к себе. А я сорвалась. Я ощутила, как во рту стремительно удлиняются клыки, и окружающее плывет и видоизменяется, словно в моих глазах неведомый оператор навел резкость. Я не видела — ощущала — людей словно бы насквозь. И в горле закипало злое рычание.

Я выскочила из трамвая, зажимая руками рот, бросилась в узкий переулок, в конце которого, насколько я знала, стояла маленькая узкая — в одно окно с неярким витражом — церквушка. На ходу я рванула себя зубами за предплечье — рукав, кожу, плоть; горячий вкус собственной крови во рту несколько отрезвил меня, и, сплюнув обрывки ткани, я влетела в церковь.

Там шла служба. Никто не обернулся, когда я торопливо пролезла за заднюю скамью, сползла на пол и скорчилась на подставке для коленей полным боли и напряжения клубком, про себя читая наизусть молитвы. В конце концов, я пришла в себя — зверь внутри отчасти утихомирился, по крайней мере, уже не рвался в бой бесконтрольно, теперь я могла надеяться добраться домой, никого не разодрав по дороге. Никто не подходил ко мне — никто меня так и не заметил. Этим умением я способна была пользоваться почти в любом состоянии.

Когда я вышла на крохотную площадь, тени уже удлинились, и небо над горами начало темнеть. В любом случае перехватывать кого-либо на вокзале было уже бессмысленно, и я поспешила домой под оглушающий грохот пульса в висках.

Ввалившись в студию я, не обращая внимания на тревожные знаки в пространстве, бросилась к холодильнику, вытащила сочащийся кровью ломоть мяса и, давясь, запихала в рот. Через некоторое время морской прибой в висках затих, сознание прояснилось, я отыскала и надела крест и попыталась собраться с мыслями. Теперь я могла разобраться, что именно обеспокоило меня сразу, едва я вошла — даже не в студию, в подъезд дома. Тот, кого я преследовала, побывал здесь в течение дня. Я быстро обошла студию — все лежало на местах, он ничего не забрал, даже ни к чему не прикоснулся. Долго простоял у моего любимого окна — любовался видом на город? На крепость? Что это все значило — он просто хотел подать мне какой-то знак? Он утверждал, что знает, что я собой представляю. Теперь он показал, что знает, где я живу. Что еще было ему известно?

Цветисто выругавшись, я снова сняла крест.

В подступающих сумерках я летела короткими рывками от крыши к крыше, стараясь, чтобы меня не заметили люди на улицах.

Окно квартиры Джеммы было закрыто, но я повисла рядом на стене, цепляясь длинными пальцами за щели между украшавшими дом кусками туфа, и быстро убедила защелку отойти, перебралась на подоконник и на всякий случай приняла свой цивильный облик.

Этот же запах. Мне не надо было звать и заглядывать во все помещения маленькой квартирки.