Краков отпустил нас далеко не сразу. На границе города велись дорожные работы; навигатор непонятно почему привёл нас в самый эпицентр, и мы потеряли едва ли не час в пробке. Андраш, устав сдерживаться, тихо ругался по-румынски и на карпато-цыганском диалекте; Катажина свернулась калачиком на заднем сидении и, несмотря на игравшую достаточно громко музыку, крепко заснула; я то и дело задремывал и ронял голову на грудь, но мгновенно просыпался от резкой боли в шейных позвонках.
Добавить в моё избранное
25 мин, 52 сек 13092
Затем я решил, что более уместным будет равномерный свет искусственных свечей, дополненный неяркой чувственно-золотистой подсветкой, идущей на фигуру Кровавой Пани — так все зрелище в целом обретало цветовую гамму, свойственную полотнам Караваджо.
После того, как Эржебет поднималась из своей купели во весь рост, свет гас, оставляя зрителя наедине с собственном колотящимся сердцем. Когда свечи загорались вновь, и ванна, и распахнутая железная дева были пусты.
Я не появлялся в Чахтице почти пять лет. Замок был восстановлен, обустройство музея не требовало более моего личного присутствия — исторической частью экспозиции занимались специалисты, которых мы пригласили из Братиславы. Я общался с Георгом через интернет и изредка по телефону. Продолжал получать процент от продаж билетов и сувениров, который, впрочем, неуклонно сокращался. В год, когда сумма уменьшилась до неприличных уже размеров, и я подумывал осторожно обсудить с Георгом этот вопрос, он позвонил мне сам. Сообщил то, что я давно уже заподозрил: дела аттракциона идут вовсе не блестяще. И пригласил меня приехать для, как он выразился, перезапуска предприятия. Тон у него был сдержанно-нервозный.
Понимая, что Георг имеет в виду прежде всего выработку стратегии, я, тем не менее, прихватил с собой и фотооборудование, и моего бессменного ассистента — румына по имени Андраш Дьяконеску. В Краков мы заехали за Катажиной, польской моделью, которую я собирался отснять в образе Эржебет Батори для новой серии открыток и календарей. В моей маленькой команде не хватало стилиста, но я намеревался пригласить кого-нибудь из Братиславы.
— Честно говоря, — подытожил я, — у него был настолько напряженный голос, что я не удивлюсь, если выяснится, что он намерен закрыть аттракцион вовсе. Конечно, в этом случае я буду его отговаривать, как могу. Но сразу предвижу его реплику: он готов принять любое мое решение, если я могу вложить в предприятие свои деньги. Один ответ на все случаи, зато действенный.
Затканные туманами луга и леса Польши остались позади, не сменившись ничем — в Словакии дорога шла через Малые Карпаты. Не стало даже звезд. Временами в черноте за дорожными ограждениями чудились силуэты далеких гор, но их, по-видимому, достраивал мой собственный ум — уж слишком темной была ночь. Два или три раза мы видели ярко освещенные замки, расположенные на далеких отрогах. Горы при этом оставались невидимы, и казалось, что строения с какой-то ирреальной невесомостью парят в пустоте — в них было что-то от космических кораблей.
Потом в свете фар пред нами вспыхнула громадная белесая бабочка, и в тот же миг машина страшно, тошнотворно вильнула. Мое воображение успело нарисовать скрежет ломаемого ограждения, долгий полет навстречу темным скалам и нестерпимую пустоту в животе, которая, как мне почему-то показалось, будет последним, что я успею ощутить, но Андраш сумел выровнять ход. На заднем сидении завозилась, просыпаясь, Катажина.
— Ты нас убить хочешь? — спросил я.
— Прости, — впервые в жизни я слышал, как у Андраша дрожит голос, — не люблю бабочек. А тут еще… — Понимаю, — пробормотал я.
Должен признать, я и сам до сих пор испытывал отвращение — на сетчатке глаз словно бы отпечаталось, не желая уходить, изображение простертого савана полупрозрачных крыльев, длинных усиков, похожих на шипованные рога, и хищного, спазматически вытянутого хобота, которым бабочка, казалось, хотела ужалить стекло. Там, где она разбилась, вдруг понял я, на окне осталась алая клякса.
— Уже приехали? — сонно промурлыкала Катажина.
— Чуть было не, — ответил я, и попросил Андраша:
— Смой это, пожалуйста… Андраш включил дворники.
Чахтицкий град освещен не был, и я счел это дурным знаком. Дорога к нему тоже, казалось, близка была к тому состоянию, из которого мы вывели ее десять лет назад — машина тащилась со скоростью пешехода, то и дело увязая. Ворота были заперты. Я позвонил Георгу, тот сонным голосом ответил, что решил уже, что мы сегодня не приедем, но он сейчас нас впустит. Мы ждали так долго, что Катажина успела снова заснуть, Андраш, заглушив двигатель, последовал ее примеру, а я, не в силах справиться с волнением, выкарабкался из машины и отправился разминать ноги.
Слева от ворот помещались стенды с фотографиями и информацией на нескольких языках. Большинство снимков сделал я, статьи на венгерском и немецком также был мои. Я сознавал, что ощущаю замок не столько домом, в котором нуждаюсь я, сколько ребенком, который нуждается во мне. По правую руку был обрыв — тьма, куда не проникал свет фар, и несколько крошечных огоньков где-то на дне этой тьмы: то ли уличные фонари, то ли окна в Вишнове. Впрочем, вряд ли окна — когда мы проезжали через деревню, та казалась вымершей.
Наконец, заскрежетал ключ, и я увидел Георга, с усилием толкающего толстые створки. В четыре руки мы распахнули ворота на достаточную ширину.
После того, как Эржебет поднималась из своей купели во весь рост, свет гас, оставляя зрителя наедине с собственном колотящимся сердцем. Когда свечи загорались вновь, и ванна, и распахнутая железная дева были пусты.
Я не появлялся в Чахтице почти пять лет. Замок был восстановлен, обустройство музея не требовало более моего личного присутствия — исторической частью экспозиции занимались специалисты, которых мы пригласили из Братиславы. Я общался с Георгом через интернет и изредка по телефону. Продолжал получать процент от продаж билетов и сувениров, который, впрочем, неуклонно сокращался. В год, когда сумма уменьшилась до неприличных уже размеров, и я подумывал осторожно обсудить с Георгом этот вопрос, он позвонил мне сам. Сообщил то, что я давно уже заподозрил: дела аттракциона идут вовсе не блестяще. И пригласил меня приехать для, как он выразился, перезапуска предприятия. Тон у него был сдержанно-нервозный.
Понимая, что Георг имеет в виду прежде всего выработку стратегии, я, тем не менее, прихватил с собой и фотооборудование, и моего бессменного ассистента — румына по имени Андраш Дьяконеску. В Краков мы заехали за Катажиной, польской моделью, которую я собирался отснять в образе Эржебет Батори для новой серии открыток и календарей. В моей маленькой команде не хватало стилиста, но я намеревался пригласить кого-нибудь из Братиславы.
— Честно говоря, — подытожил я, — у него был настолько напряженный голос, что я не удивлюсь, если выяснится, что он намерен закрыть аттракцион вовсе. Конечно, в этом случае я буду его отговаривать, как могу. Но сразу предвижу его реплику: он готов принять любое мое решение, если я могу вложить в предприятие свои деньги. Один ответ на все случаи, зато действенный.
Затканные туманами луга и леса Польши остались позади, не сменившись ничем — в Словакии дорога шла через Малые Карпаты. Не стало даже звезд. Временами в черноте за дорожными ограждениями чудились силуэты далеких гор, но их, по-видимому, достраивал мой собственный ум — уж слишком темной была ночь. Два или три раза мы видели ярко освещенные замки, расположенные на далеких отрогах. Горы при этом оставались невидимы, и казалось, что строения с какой-то ирреальной невесомостью парят в пустоте — в них было что-то от космических кораблей.
Потом в свете фар пред нами вспыхнула громадная белесая бабочка, и в тот же миг машина страшно, тошнотворно вильнула. Мое воображение успело нарисовать скрежет ломаемого ограждения, долгий полет навстречу темным скалам и нестерпимую пустоту в животе, которая, как мне почему-то показалось, будет последним, что я успею ощутить, но Андраш сумел выровнять ход. На заднем сидении завозилась, просыпаясь, Катажина.
— Ты нас убить хочешь? — спросил я.
— Прости, — впервые в жизни я слышал, как у Андраша дрожит голос, — не люблю бабочек. А тут еще… — Понимаю, — пробормотал я.
Должен признать, я и сам до сих пор испытывал отвращение — на сетчатке глаз словно бы отпечаталось, не желая уходить, изображение простертого савана полупрозрачных крыльев, длинных усиков, похожих на шипованные рога, и хищного, спазматически вытянутого хобота, которым бабочка, казалось, хотела ужалить стекло. Там, где она разбилась, вдруг понял я, на окне осталась алая клякса.
— Уже приехали? — сонно промурлыкала Катажина.
— Чуть было не, — ответил я, и попросил Андраша:
— Смой это, пожалуйста… Андраш включил дворники.
Чахтицкий град освещен не был, и я счел это дурным знаком. Дорога к нему тоже, казалось, близка была к тому состоянию, из которого мы вывели ее десять лет назад — машина тащилась со скоростью пешехода, то и дело увязая. Ворота были заперты. Я позвонил Георгу, тот сонным голосом ответил, что решил уже, что мы сегодня не приедем, но он сейчас нас впустит. Мы ждали так долго, что Катажина успела снова заснуть, Андраш, заглушив двигатель, последовал ее примеру, а я, не в силах справиться с волнением, выкарабкался из машины и отправился разминать ноги.
Слева от ворот помещались стенды с фотографиями и информацией на нескольких языках. Большинство снимков сделал я, статьи на венгерском и немецком также был мои. Я сознавал, что ощущаю замок не столько домом, в котором нуждаюсь я, сколько ребенком, который нуждается во мне. По правую руку был обрыв — тьма, куда не проникал свет фар, и несколько крошечных огоньков где-то на дне этой тьмы: то ли уличные фонари, то ли окна в Вишнове. Впрочем, вряд ли окна — когда мы проезжали через деревню, та казалась вымершей.
Наконец, заскрежетал ключ, и я увидел Георга, с усилием толкающего толстые створки. В четыре руки мы распахнули ворота на достаточную ширину.
Страница 3 из 8
