Краков отпустил нас далеко не сразу. На границе города велись дорожные работы; навигатор непонятно почему привёл нас в самый эпицентр, и мы потеряли едва ли не час в пробке. Андраш, устав сдерживаться, тихо ругался по-румынски и на карпато-цыганском диалекте; Катажина свернулась калачиком на заднем сидении и, несмотря на игравшую достаточно громко музыку, крепко заснула; я то и дело задремывал и ронял голову на грудь, но мгновенно просыпался от резкой боли в шейных позвонках.
Добавить в моё избранное
25 мин, 52 сек 13093
— Заезжай, — одышливо сказал Георг, и тут же встрепенулся, видя, что я направляюсь не к водительскому сидению, — постой! Ты не один?
— Нет, конечно, — удивился я, — со мной модель и ассистент.
Я разбудил Андраша, и мы въехали во внутренний двор замка. Здесь, насколько это можно было увидеть в свете фар и единственного слабого фонаря, ничего не изменилось, но меня по-прежнему смущало отсутствие как полноценной иллюминации, так и какого-либо персонала.
— Где все? — нетерпеливо спросил я, пока Андраш закрывал ворота, — и как же наша идея мини-отеля в замке?
— Персонал весь в городе, если ты об этом, — устало ответил Георг, — а отель мы так и не устроили. Да и представь себе — вот здесь сейчас пила бы пиво, ржала и делала селфи горластая компания подростков из Германии или Чехии… к черту. Но для вас комнаты, само собой, будут.
Мы поднялись в Надвратную башню, используемую в качестве служебного помещения, и вошли в кабинет, некогда бывший нашим общим. Георг постарел, выглядел усталым и даже больным. Залысины его увеличились, отчего лоб казался непропорционально большим. Появилась одутловатость, кожа вокруг глаз и на гладко выбритых щеках была красноватой.
— Варга Дьёрдь, — представил я его, — или попросту Георг. Мой институтский товарищ. Ныне — директор музея, в котором мы с вами находимся.
— Я учился на «Реставрации», — добавил Георг, — а Франц — на «Дизайне декораций и костюма».
— Это Андраш, — продолжал я, — мой техник, водитель и вообще первый помощник.
— Скорее боцман, — усмехнулся Андраш.
Георг рассматривал его с удивлением, граничащим с неприязнью — румын совершенно не походил ни на эксцентриков от искусства, ни на карикатурно-жадных чиновников, ни на равнодушных рабочих, к которым он привык. Высокий, крепко сбитый, немногословный и обаятельный, с собранными в хвост волосами и суровой щетиной на мужественном лице, Андраш походил бы на главного героя из какого-нибудь ностальгического боевика годов этак восьмидесятых, если бы не подчеркнуто простецкая манера одеваться: на нем были то ли шорты-переростки, то ли шаровары-недомерки, джинсовая безрукавка, сандалии и нелепая кургузая шляпка из тех, которые почему-то часто носят цыгане. В свое время я был поражен тем, насколько практичный и разносторонний человек скрывается за этим почти вызывающе небрежным обликом.
На Катажину Георг взирал с куда большей симпатией, и это было не удивительно: полька была очень трогательно маленького роста, и при этом сложена так, что неизбежно находилась в центре внимания, даже если ничего не говорила, была заспанная, без макияжа и полностью одета. Буквально единственным недостатком ее внешности я считал постриженные коротким ежиком волосы. В остальном Катажина была совершенна — большие глаза, нос с тонкой горбинкой, неуловимо детское лицо идеальной формы, крошечные ступни и тоненькое тело с абсолютно невероятной грудью.
— Пока мы ехали, — начал я, — у меня появилось несколько идей. Прежде всего, мы могли бы несколько изменить главный аттракцион… — Подожди, пожалуйста, — Георг поднял на меня воспаленные глаза, — о делах — без посторонних.
— Не вижу здесь посторонних, — я был неприятно удивлен не столько его скрытностью, сколько прямолинейностью — прежде он был неизменно дипломатичен, — Катажина будет лицом проекта, а Андраш… — Не хотел показаться грубым, — устало поморщился Георг, — и тем не менее… — Я с удовольствием пойду спать, — проговорила Катажина.
— А я вообще провел сегодня двенадцать часов за рулем, — сверкнул зубами Андраш, — при мне сейчас можно обсуждать любые коммерческие тайны, я все равно ничего не запомню. Но я, понятно, предпочел бы отправиться на отдых.
Георг увел их вверху по лестнице, а я остался в кабинете, нетерпеливо прогуливаясь в небольшом пространстве, не занятом письменным столом и стульями, и разглядывая обстановку. Собственно, здесь не изменилось за пять лет ровно ничего, разве что появилась картина, довольно старая, насколько можно было судить по потемневшему холсту и растрескавшейся раме без следов позолоты.
Несмотря на плохую сохранность полотна, я узнал без труда Эржебет Батори, поначалу приняв изображение за репродукцию наиболее известного портрета графини, датированного 1585 годом и не сохранившегося до наших дней в оригинале. Причиной моей ошибки стало знакомое красное платье с просторными белыми рукавами и широким полупрозрачным воротником. Однако поза была другой, и я заподозрил, что передо мной стилизация, достаточно, впрочем, старинная, чтобы представлять самостоятельную антикварную ценность.
Какая-то деталь картины вселяла в меня безотчетный страх, но я никак не мог понять, что именно. Я принялся исследовать холст сантиметр за сантиметром, и вскоре понял, что мне так не понравилось: крошечные белесо-серые пятна, напоминающие формой бабочек. Несколько таких пятен парили над высокой прической графини, еще одно, самое большое, находилось прямо над ладонью правой руки.
— Нет, конечно, — удивился я, — со мной модель и ассистент.
Я разбудил Андраша, и мы въехали во внутренний двор замка. Здесь, насколько это можно было увидеть в свете фар и единственного слабого фонаря, ничего не изменилось, но меня по-прежнему смущало отсутствие как полноценной иллюминации, так и какого-либо персонала.
— Где все? — нетерпеливо спросил я, пока Андраш закрывал ворота, — и как же наша идея мини-отеля в замке?
— Персонал весь в городе, если ты об этом, — устало ответил Георг, — а отель мы так и не устроили. Да и представь себе — вот здесь сейчас пила бы пиво, ржала и делала селфи горластая компания подростков из Германии или Чехии… к черту. Но для вас комнаты, само собой, будут.
Мы поднялись в Надвратную башню, используемую в качестве служебного помещения, и вошли в кабинет, некогда бывший нашим общим. Георг постарел, выглядел усталым и даже больным. Залысины его увеличились, отчего лоб казался непропорционально большим. Появилась одутловатость, кожа вокруг глаз и на гладко выбритых щеках была красноватой.
— Варга Дьёрдь, — представил я его, — или попросту Георг. Мой институтский товарищ. Ныне — директор музея, в котором мы с вами находимся.
— Я учился на «Реставрации», — добавил Георг, — а Франц — на «Дизайне декораций и костюма».
— Это Андраш, — продолжал я, — мой техник, водитель и вообще первый помощник.
— Скорее боцман, — усмехнулся Андраш.
Георг рассматривал его с удивлением, граничащим с неприязнью — румын совершенно не походил ни на эксцентриков от искусства, ни на карикатурно-жадных чиновников, ни на равнодушных рабочих, к которым он привык. Высокий, крепко сбитый, немногословный и обаятельный, с собранными в хвост волосами и суровой щетиной на мужественном лице, Андраш походил бы на главного героя из какого-нибудь ностальгического боевика годов этак восьмидесятых, если бы не подчеркнуто простецкая манера одеваться: на нем были то ли шорты-переростки, то ли шаровары-недомерки, джинсовая безрукавка, сандалии и нелепая кургузая шляпка из тех, которые почему-то часто носят цыгане. В свое время я был поражен тем, насколько практичный и разносторонний человек скрывается за этим почти вызывающе небрежным обликом.
На Катажину Георг взирал с куда большей симпатией, и это было не удивительно: полька была очень трогательно маленького роста, и при этом сложена так, что неизбежно находилась в центре внимания, даже если ничего не говорила, была заспанная, без макияжа и полностью одета. Буквально единственным недостатком ее внешности я считал постриженные коротким ежиком волосы. В остальном Катажина была совершенна — большие глаза, нос с тонкой горбинкой, неуловимо детское лицо идеальной формы, крошечные ступни и тоненькое тело с абсолютно невероятной грудью.
— Пока мы ехали, — начал я, — у меня появилось несколько идей. Прежде всего, мы могли бы несколько изменить главный аттракцион… — Подожди, пожалуйста, — Георг поднял на меня воспаленные глаза, — о делах — без посторонних.
— Не вижу здесь посторонних, — я был неприятно удивлен не столько его скрытностью, сколько прямолинейностью — прежде он был неизменно дипломатичен, — Катажина будет лицом проекта, а Андраш… — Не хотел показаться грубым, — устало поморщился Георг, — и тем не менее… — Я с удовольствием пойду спать, — проговорила Катажина.
— А я вообще провел сегодня двенадцать часов за рулем, — сверкнул зубами Андраш, — при мне сейчас можно обсуждать любые коммерческие тайны, я все равно ничего не запомню. Но я, понятно, предпочел бы отправиться на отдых.
Георг увел их вверху по лестнице, а я остался в кабинете, нетерпеливо прогуливаясь в небольшом пространстве, не занятом письменным столом и стульями, и разглядывая обстановку. Собственно, здесь не изменилось за пять лет ровно ничего, разве что появилась картина, довольно старая, насколько можно было судить по потемневшему холсту и растрескавшейся раме без следов позолоты.
Несмотря на плохую сохранность полотна, я узнал без труда Эржебет Батори, поначалу приняв изображение за репродукцию наиболее известного портрета графини, датированного 1585 годом и не сохранившегося до наших дней в оригинале. Причиной моей ошибки стало знакомое красное платье с просторными белыми рукавами и широким полупрозрачным воротником. Однако поза была другой, и я заподозрил, что передо мной стилизация, достаточно, впрочем, старинная, чтобы представлять самостоятельную антикварную ценность.
Какая-то деталь картины вселяла в меня безотчетный страх, но я никак не мог понять, что именно. Я принялся исследовать холст сантиметр за сантиметром, и вскоре понял, что мне так не понравилось: крошечные белесо-серые пятна, напоминающие формой бабочек. Несколько таких пятен парили над высокой прической графини, еще одно, самое большое, находилось прямо над ладонью правой руки.
Страница 4 из 8
