На земле живых

Ушла она перед рассветом, тихая, как дуновение ветра. У Мориса осталось странное и тёмное ощущение. В начале ночи бесстыдная разнузданность и неуёмная похотливость Лили даже возбудили его, но с течением времени он всё больше ощущал утомлённость, какую-то вялую апатию и непонятную слабость.

Такого он не переживал никогда.

Подняться утром Морис не смог и пролежал в постели почти до вечера в мутной полудрёме, — благо, день был воскресный. Наконец, с трудом преодолев оцепенение полного бессилия, выполз на балкон, почти наглухо увитый виноградными лозами, вдохнул полной грудью прохладный осенний воздух и, поглядев вниз сквозь листву, обмер: Лили, а её рыжие волосы, золотившиеся в лунном сиянии, нельзя было спутать ни с чем, сидела на узкой скамье на коленях Сирраха Риммона. Невер сжал ледяными пальцами пульсирующие виски, с тоской подумав о бутылке мозельского в сундуке, но до угла спальни было почти десять шагов. Не было сил даже позвать слугу. Кое-как, почти ползком, он снова добрался до постели, простыни которой ещё сохраняли запах Лили, и снова провалился в непроницаемый сон без сновидений.

Что до Риммона, то Сирраху не нравились женщины, корчащие из себя недотрог. И, запуская руку под батистовую рубашку Лили, он подумал, что ломаться она не будет. А иначе, — какого чёрта было прижиматься к нему на лестничном пролёте и буквально лезть в штаны на лавке в палисаднике?

Лили не обманула его ожиданий, ломаться не стала, и через несколько минут они уже стояли у двери в спальню Риммона. Он не любил ни длинных прелюдий, ни сентиментальных серенад, но был силён и вынослив.

Тем неожиданнее для него был внезапный пароксизм слабости, вдруг тяжёлой мутной волной накативший невесть откуда и обручем сковавший тело. Рот наполнился солоноватым вкусом крови, возбуждение улеглось, но голову, стремительно закручиваясь огненным смерчем, сдавила нестерпимая боль. Боже, что с ним?… Он с изумлением смотрел на свои ладони, трепещущие и бледные, пытался сжать пальцы в кулаки, но не было сил, пальцы не слушались, он чувствовал себя просто полумёртвым.

Сиррах не заметил, как девица ушла, думал лишь о том, как суметь доползти до трюмо, где золотилась впотьмах бутылка коньяка, но вскоре понял, что сдвинуться с места не сможет.

Его слуга, увидев утром хозяина, похожего на мумию, в испуге замер на пороге.

… Гиллель Хамал, заперев дверь, заложив пазы огромным бруском стального засова и придвинув к дверной раме тяжёлый сундук, углубился в ветхий свиток. «Сефиры Каббалы — смысл и тайна божественной мудрости. Кетер, Хохма, Бина, Хесед, Гевура, Тиферет, Нецах, Год, Йесод, Мальхут»… Увы, для чтения мудрых трактатов необходим не только глубокий ум, но и спокойный дух. На душе же Гиллеля спокойно не было. Мысли его разбегались, как испуганные тараканы. Что здесь происходит, чёрт возьми? Куда он попал? Безумие, просто безумие.

Вдруг Гиллель услышал, как, царапнув тишину, в пазах замка звякнул брусок засова. Хамал задрожал и скривил губы. Как же! Эту лярву только пусти, — после такой романтической встречи ему и недели не протянуть! Закрыл ли он нижний замок на два оборота? Достаточно ли придвинутого к двери сундука? Не сесть ли на него для вящей прочности? Но шуршащие шаги за дверью уже стихли.

Гиллель был человеком светским, в Бога не верил, но тут от всей души восславил Всевышнего.

Тем временем в крайней комнате у входа в коридор шла неспешная и серьёзная мужская беседа интеллектуалов, аристократов духа. Не очень отчётливая речь говоривших свидетельствовала о некотором опьянении, и несколько бутылок, громоздившихся на столе и под ним, подтверждали это.

— Деструктивное намерение мага в отношении жертвы, Митгарт, оправдано всеми законами естественной этики и честной игры, ведь в нём просто реализовано право сильного. Причём, успех, как я заметил, зависит скорее от приложения немногих верных принципов, нежели от обилия нахватанной информации, — высказался Виллигут, сидя с Бенедиктом Митгартом за бутылкой шамбертена.

— Большинство учебников по магии набито невероятным количеством псевдо-эзотерических знаний, — продолжал он, — там подсовывается в основном то, что a priori не может сработать, дабы отбить охоту у всех, кроме самых упёртых и бесталанных. Никто не доверяет тому, что усваивается с лёгкостью.

— Хотя все постоянно ищут короткие пути, дармовщину и чудеса, — лениво проговорил Митгарт, то ли соглашаясь, то ли оспаривая собеседника.

— Мне представляется, что суть обаяния магии — это возможность подняться над моралью, объявив её вздорной ошибкой.

— В морали самой по себе ничего заведомо ошибочного нет, она даже необходима для получения большого наслаждения, произведённого рациональной распущенностью, — заметил, придвигаясь к Митгарту, Виллигут.

— Нелепой и ошибочной мне представляется только мораль, основанная на устаревших и затасканных принципах.