В элитарный университет Меровинг на юге Франции прибывают тринадцать студентов из разных стран Европы. С виду это обычные юноши и девушки, и многие из них даже не подозревает, что все они — оборотни из проклятых родов, и каждый наделен особым демоническим даром. Все они имеют на теле знак сатаны, клеймо дьявола, но им неизвестно, что это означает.
Добавить в моё избранное
394 мин, 55 сек 19486
Утомлённый мессой Август Мормо тем не менее не хотел отпускать Лили, и после церемониала затащил её к себе. Но их общению помешал стук в дверь — слишком хозяйский, слишком вагнеровский. Так стучат только кредиторы. Qui diable!? В ярости распахнув дверь, Мормо остановился, как вкопанный, почувствовав, что в горле мгновенно пересохло. Он осторожно сглотнул слюну и облизнул губы.
На пороге стоял куратор.
Отстранив Мормо, Эфраим Вил прошёл, словно был у себя дома, в гостиную и, присев на вращающийся стул у рояля, долгим взглядом пронзил раскинувшуюся на подушках полусонную, одурманенную Лили. Взгляд его упёрся в небольшое родимое пятно, черневшее на её левой груди. Потом он повернулся на стуле, задав несколько ничего не значащих вопросов Мормо, придвинулся к роялю и его длинные пальцы с ногтями, больше похожими на когти, упали на клавиши. Послышались такты мелодии, в которой Мормо, обладавший недюжинным слухом, сразу опознал заупокойную мессу. Но опознал с трудом, ибо аккорды её доносились только из-под правой руки куратора, тогда как левая, порхая abbassamente di mano, разухабисто наигрывала пошлейшую шансонетку «Повыше ножки, дорогая». Мормо неоднократно слышал её в свинском исполнении Нергала, всегда игриво похрюкивавшего в такт вульгарному напеву.
Потом аккорды шансона стихли, и через несколько тактов vivace, con brio, мягко превоплотились в чумную песенку буршей, слова которой Мормо помнил с детства: «Ah, du lieber Augustin! Alles ist hin»…[5] Музыка резко оборвалась. Куратор посидел ещё несколько минут и, по-хозяйски налив себе коньяку, выпил. Затем резко встал и вышел, неслышно прикрыв за собой дверь.
Мормо в недоумении задвинул засов.
Сумбурная субботняя ночь иссякла последним бокалом, выпитым пьяницей, и сквозь пустое дно забрезжил вялый октябрьский рассвет.
Утром в воскресение Эстель и Сибил собрались в лавчонку, расположенную неподалёку от Меровинга, в городишке Шаду. Сиррах ещё накануне вызвался проводить их. Его предложение, хоть и без всякого энтузиазма, всё же было принято: девицы боялись идти совсем одни пустынной дорогой.
На рассвете Сиррах, не успевший выспаться, ощутил мутную тошноту и головную боль, при воспоминании о ночном шабаше морщился. Тяжело было на душе, но хуже того, что мрачное нездоровье — ещё со времени той ужасной ночи с рыжей ведьмой, — угнездилось в нём, точно червь, и исцеление не приходило. Сиррах не мог понять, в чём его недуг. Сердце странно щемило, точно сжимало неясным предчувствием смерти. Что с ним такое, Боже, Боже мой?
Милое личико Эстель заставило его на время забыть о недомогании, а час спустя, возле модной лавчонки, когда он ждал девиц, ушедших за покупками, ему вдруг внезапно полегчало. В глазах просветлело, Сиррах успокоился, расслабился, словно стряхнул с себя многодневную усталость и напряжение. Он почувствовал себя собой, неожиданно обретя исходную силу духа и изначальную волю. Перестало мучительно спирать дыхание и ныть левое плечо.
Девицы, выйдя с покупками из лавки, тоже заметили, что Риммон порозовел и точно помолодел.
Его косноязычие вдруг тоже пропало. Сиррах искрился остроумием, рассказывал забавные истории, смешил их любым своим замечанием, всегда приходившимся кстати. Эстель то и дело заливалась смехом, с удивлением спрашивала, что это с ним сегодня такое?
Пообедали они в два часа пополудни в придорожной харчевне. В замок возвращались пешком, и всю обратную дорогу Риммон был счастлив. Подумать только! Что вдруг случилось? Он чувствовал себя прекрасно, Эстель была приветлива и разговорчива, улыбалась, а порой и откровенно кокетничала с ним! Сиррах ликовал.
Вернувшись в университет, они, миновав Южный портал, подошли к статуе Помоны, вокруг которой полукругом располагались скамейки. На одной из них сидела Лили Нирах в чёрном бархатном пальто и берете с белым пером.
Сирраху не хотелось ни видеть её, ни приветствовать, но кто знает, какую сцену способна закатить эта дрянь, да ещё при Эстель?! Сжав зубы, Сиррах галантно поклонился мерзавке, про себя пожелав рыжей бестии сдохнуть.
Сибил вдруг громко вскрикнула, остановив остекленевший взгляд на груди Лили. Риммон с недоумением взглянул на неё, потом на Лили и тоже вздрогнул. Оказывается, он был не одинок в своих тайных желаниях.
Под левой грудью Лили, почти неразличимая на чёрном бархате, чернела ручка ножа, вошедшего в тело по самую рукоять.
Глава 9. Ну, и кто это сделал?
«Все кончено». А было ли начало?
Могло ли быть? Лишь видимость мелькала.
Зато в понятии вечной пустоты двусмысленности нет и темноты.
— И. В. Гёте, «Фауст» Едва ли стоит описывать поднявшийся переполох. Риммону пришлось в этот воскресный вечер побеспокоить декана и куратора, поднять на ноги студентов и преподавателей. Около трёх часов в галереях носились слуги, сновали плотники и приглашённый коронер, задававший всем путаные вопросы.
На пороге стоял куратор.
Отстранив Мормо, Эфраим Вил прошёл, словно был у себя дома, в гостиную и, присев на вращающийся стул у рояля, долгим взглядом пронзил раскинувшуюся на подушках полусонную, одурманенную Лили. Взгляд его упёрся в небольшое родимое пятно, черневшее на её левой груди. Потом он повернулся на стуле, задав несколько ничего не значащих вопросов Мормо, придвинулся к роялю и его длинные пальцы с ногтями, больше похожими на когти, упали на клавиши. Послышались такты мелодии, в которой Мормо, обладавший недюжинным слухом, сразу опознал заупокойную мессу. Но опознал с трудом, ибо аккорды её доносились только из-под правой руки куратора, тогда как левая, порхая abbassamente di mano, разухабисто наигрывала пошлейшую шансонетку «Повыше ножки, дорогая». Мормо неоднократно слышал её в свинском исполнении Нергала, всегда игриво похрюкивавшего в такт вульгарному напеву.
Потом аккорды шансона стихли, и через несколько тактов vivace, con brio, мягко превоплотились в чумную песенку буршей, слова которой Мормо помнил с детства: «Ah, du lieber Augustin! Alles ist hin»…[5] Музыка резко оборвалась. Куратор посидел ещё несколько минут и, по-хозяйски налив себе коньяку, выпил. Затем резко встал и вышел, неслышно прикрыв за собой дверь.
Мормо в недоумении задвинул засов.
Сумбурная субботняя ночь иссякла последним бокалом, выпитым пьяницей, и сквозь пустое дно забрезжил вялый октябрьский рассвет.
Утром в воскресение Эстель и Сибил собрались в лавчонку, расположенную неподалёку от Меровинга, в городишке Шаду. Сиррах ещё накануне вызвался проводить их. Его предложение, хоть и без всякого энтузиазма, всё же было принято: девицы боялись идти совсем одни пустынной дорогой.
На рассвете Сиррах, не успевший выспаться, ощутил мутную тошноту и головную боль, при воспоминании о ночном шабаше морщился. Тяжело было на душе, но хуже того, что мрачное нездоровье — ещё со времени той ужасной ночи с рыжей ведьмой, — угнездилось в нём, точно червь, и исцеление не приходило. Сиррах не мог понять, в чём его недуг. Сердце странно щемило, точно сжимало неясным предчувствием смерти. Что с ним такое, Боже, Боже мой?
Милое личико Эстель заставило его на время забыть о недомогании, а час спустя, возле модной лавчонки, когда он ждал девиц, ушедших за покупками, ему вдруг внезапно полегчало. В глазах просветлело, Сиррах успокоился, расслабился, словно стряхнул с себя многодневную усталость и напряжение. Он почувствовал себя собой, неожиданно обретя исходную силу духа и изначальную волю. Перестало мучительно спирать дыхание и ныть левое плечо.
Девицы, выйдя с покупками из лавки, тоже заметили, что Риммон порозовел и точно помолодел.
Его косноязычие вдруг тоже пропало. Сиррах искрился остроумием, рассказывал забавные истории, смешил их любым своим замечанием, всегда приходившимся кстати. Эстель то и дело заливалась смехом, с удивлением спрашивала, что это с ним сегодня такое?
Пообедали они в два часа пополудни в придорожной харчевне. В замок возвращались пешком, и всю обратную дорогу Риммон был счастлив. Подумать только! Что вдруг случилось? Он чувствовал себя прекрасно, Эстель была приветлива и разговорчива, улыбалась, а порой и откровенно кокетничала с ним! Сиррах ликовал.
Вернувшись в университет, они, миновав Южный портал, подошли к статуе Помоны, вокруг которой полукругом располагались скамейки. На одной из них сидела Лили Нирах в чёрном бархатном пальто и берете с белым пером.
Сирраху не хотелось ни видеть её, ни приветствовать, но кто знает, какую сцену способна закатить эта дрянь, да ещё при Эстель?! Сжав зубы, Сиррах галантно поклонился мерзавке, про себя пожелав рыжей бестии сдохнуть.
Сибил вдруг громко вскрикнула, остановив остекленевший взгляд на груди Лили. Риммон с недоумением взглянул на неё, потом на Лили и тоже вздрогнул. Оказывается, он был не одинок в своих тайных желаниях.
Под левой грудью Лили, почти неразличимая на чёрном бархате, чернела ручка ножа, вошедшего в тело по самую рукоять.
Глава 9. Ну, и кто это сделал?
«Все кончено». А было ли начало?
Могло ли быть? Лишь видимость мелькала.
Зато в понятии вечной пустоты двусмысленности нет и темноты.
— И. В. Гёте, «Фауст» Едва ли стоит описывать поднявшийся переполох. Риммону пришлось в этот воскресный вечер побеспокоить декана и куратора, поднять на ноги студентов и преподавателей. Около трёх часов в галереях носились слуги, сновали плотники и приглашённый коронер, задававший всем путаные вопросы.
Страница 32 из 112
