В элитарный университет Меровинг на юге Франции прибывают тринадцать студентов из разных стран Европы. С виду это обычные юноши и девушки, и многие из них даже не подозревает, что все они — оборотни из проклятых родов, и каждый наделен особым демоническим даром. Все они имеют на теле знак сатаны, клеймо дьявола, но им неизвестно, что это означает.
Добавить в моё избранное
394 мин, 55 сек 19511
Странное, томительное и скорбное чувство охватило его. Эммануэль замер, оледенев, ощутил себя в жуткой, пугающей пустоте. Казалось, его покидала жизнь, вытекая, как кровь из венного пореза. В его душе не было привычной богонаполненности, тихой радости веры.
Эммануэль забыл о Сибил и Невере, с трудом опустился на стул, приник грудью к столу, погрузившись в молчание этой звенящей, как трель цикады, тишины. Сколько просидел так — не помнил. Мысли мерно и едва осмысляемо текли в голове, становясь полу-жалобой, полу-плачем, полу-молитвой.
Облачиться бы в рубище и незаметной тенью — облаком — скользнуть по жухлым травам осенним. Мир без Тебя — беспросветность. На храмовых узких ступенях раствориться в потоках дождя, растаять в сумраке тленном. Не оставляй меня! Мир без Тебя — нелепость. Я — ничто и живу потому лишь, что длится этот серый ненужный вечер. Я, как царь вавилонский, взвешен на весах Твоих, и гаснут одна за другой в шандалах оплывшие свечи. Кто я, чтобы роптать? Но мир без Тебя — агония. Под сенью крыл твоих я постиг Полноту — и пустые сжимаю ладони. Сжалься же, Свете тихий, над чадом твоим поникшим. Сжалься надо мною. Сжалься надо мною. Сжалься надо мною. Мир без Тебя — безысходность.
Лишь под утро Эммануэлю удалось забыться тяжёлым сном.
Проснулся он после полудня. Риммон и Хамал ещё не вернулись. Съев что-то, не разбирая вкуса, Эммануэль некоторое время сидел, словно в прострации, затем медленно оделся, вышел из замка и побрёл вдоль дороги навстречу карете, которая должна была уже, по его расчётам, возвращаться в замок. С горного уступа он видел дорогу до самого горизонта, но она была пуста.
Охряной громадой сзади возвышался Меровинг. Серое море сливалось с серым свинцовым небом. Неожиданно Эммануэлю показалось, что он видит призрачную фигуру человека в лохмотьях. Но тот вышел из лежащего в ложбине рваного тумана и оказался реальностью — бледным и чуть сутулым путником лет сорока.
Тоска не проходила, сердце сжималось в предчувствии беды. Эммануэль вспомнил, что приехав сюда, уже ощущал это. «Нет, это просто моя боль, это пройдёт, — уверил он себя.»
— Такова воля Господня, я смирюсь, и всё пройдёт«. Обернувшись, посмотрел на замок.»
Почти до ветхой вековой черепицы цепкие побеги иссохшего плюща оплетали стены и бойницы его безмолвного ночлега. Вдали, у кромки прибоя, послышался тревожный клёкот одинокой птицы. «Нет, напрасно поэт, не любя небылиц, Левконою просил не верить Вавилонским таблицам. Даже если не верить в предзнаменования, не листать фолиантов чернокнижных — так размыты здесь бытия очертания, что случайный странник кажется призраком. Как же устал я дышать затхлостью подвалов, бродить лабиринтами этих полутёмных лестниц … Сибил… горе моё» Эммануэль почувствовал, что замерзает, и медленно побрёл по направлению к Меровингу. Мысли всё мрачнее и тяжелее окутывали его. Ему стало страшно.«De profundis glamavi ad Te»… «Из бездны взываю к Тебе, Господи»… В эту минуту Эммануэль услышал лошадиный топот и, обернувшись, увидел приближающуюся карету. Риммон почти на ходу втянул Ригеля внутрь, и Эммануэль ощутил железную силу мышц Сирраха. Карета промчалась под въездной аркой и остановилась у Южного портала. Ригель внимательно вглядывался в лица Сирраха и Гилберта, но в темноте кареты ничего не рассмотрел, когда же все трое оказались наконец в гостиной Риммона, не выдержал:
— Ну, не томите же, рассказывайте.
— Риммон приобрёл красивые безделушки для своей пассии, — устало и как-то глухо проговорил Хамал.
— Покажите, Сиррах, — Риммон достал ларец, обтянутый синим бархатом, и раскрыл его. Голубое мерцающее сияние вспыхнуло мириадами крохотных искр.
— Я чуть было не отравился мясным пирогом в гостинице. Сам виноват, пытался съесть некошерное, вот Яхве меня и наказал. Встретились мы и со стариком-ювелиром. Да, — кивнул он головой, поймав вопросительный взгляд Эммануэля, — это камни покойницы. Вы бы заказали уже обед, Сиррах, — обратился он к Риммону, — как едва не отравившийся я нуждаюсь в диетическом питании. Да, bibendum quid! [15] Эммануэль боялся дышать. Хамал же, точно нарочно испытывая его терпение, принялся обсуждать с Риммоном обеденное меню. Спор был въедливым, выдавая прихотливый и тонкий вкус Гиллеля. Он одно за другим браковал предлагаемые Риммоном блюда. Наконец они сошлись на лёгком консоме и нежных гренках, улитках по-бургундски, засахаренных фруктах и венгерском рислинге.
Сердце Эммануэля гулко билось. Едва Риммон вышел, он кинулся к Хамалу, вцепившись в лацканы его сюртука.
— Ну, говорите же!
Хамал мягко убрал его руки. Эммануэль обратил внимание на залёгшие под глазами Гиллеля густые чёрные тени. Вчера их не было.
— Старик сказал, что украшения принёс какой-то молодой человек, рассказав, что это-де семейная реликвия, но дела идут плохо и он вынужден продать её. Говорит, что не разглядел лица.
Ригель на мгновение замер.
Эммануэль забыл о Сибил и Невере, с трудом опустился на стул, приник грудью к столу, погрузившись в молчание этой звенящей, как трель цикады, тишины. Сколько просидел так — не помнил. Мысли мерно и едва осмысляемо текли в голове, становясь полу-жалобой, полу-плачем, полу-молитвой.
Облачиться бы в рубище и незаметной тенью — облаком — скользнуть по жухлым травам осенним. Мир без Тебя — беспросветность. На храмовых узких ступенях раствориться в потоках дождя, растаять в сумраке тленном. Не оставляй меня! Мир без Тебя — нелепость. Я — ничто и живу потому лишь, что длится этот серый ненужный вечер. Я, как царь вавилонский, взвешен на весах Твоих, и гаснут одна за другой в шандалах оплывшие свечи. Кто я, чтобы роптать? Но мир без Тебя — агония. Под сенью крыл твоих я постиг Полноту — и пустые сжимаю ладони. Сжалься же, Свете тихий, над чадом твоим поникшим. Сжалься надо мною. Сжалься надо мною. Сжалься надо мною. Мир без Тебя — безысходность.
Лишь под утро Эммануэлю удалось забыться тяжёлым сном.
Проснулся он после полудня. Риммон и Хамал ещё не вернулись. Съев что-то, не разбирая вкуса, Эммануэль некоторое время сидел, словно в прострации, затем медленно оделся, вышел из замка и побрёл вдоль дороги навстречу карете, которая должна была уже, по его расчётам, возвращаться в замок. С горного уступа он видел дорогу до самого горизонта, но она была пуста.
Охряной громадой сзади возвышался Меровинг. Серое море сливалось с серым свинцовым небом. Неожиданно Эммануэлю показалось, что он видит призрачную фигуру человека в лохмотьях. Но тот вышел из лежащего в ложбине рваного тумана и оказался реальностью — бледным и чуть сутулым путником лет сорока.
Тоска не проходила, сердце сжималось в предчувствии беды. Эммануэль вспомнил, что приехав сюда, уже ощущал это. «Нет, это просто моя боль, это пройдёт, — уверил он себя.»
— Такова воля Господня, я смирюсь, и всё пройдёт«. Обернувшись, посмотрел на замок.»
Почти до ветхой вековой черепицы цепкие побеги иссохшего плюща оплетали стены и бойницы его безмолвного ночлега. Вдали, у кромки прибоя, послышался тревожный клёкот одинокой птицы. «Нет, напрасно поэт, не любя небылиц, Левконою просил не верить Вавилонским таблицам. Даже если не верить в предзнаменования, не листать фолиантов чернокнижных — так размыты здесь бытия очертания, что случайный странник кажется призраком. Как же устал я дышать затхлостью подвалов, бродить лабиринтами этих полутёмных лестниц … Сибил… горе моё» Эммануэль почувствовал, что замерзает, и медленно побрёл по направлению к Меровингу. Мысли всё мрачнее и тяжелее окутывали его. Ему стало страшно.«De profundis glamavi ad Te»… «Из бездны взываю к Тебе, Господи»… В эту минуту Эммануэль услышал лошадиный топот и, обернувшись, увидел приближающуюся карету. Риммон почти на ходу втянул Ригеля внутрь, и Эммануэль ощутил железную силу мышц Сирраха. Карета промчалась под въездной аркой и остановилась у Южного портала. Ригель внимательно вглядывался в лица Сирраха и Гилберта, но в темноте кареты ничего не рассмотрел, когда же все трое оказались наконец в гостиной Риммона, не выдержал:
— Ну, не томите же, рассказывайте.
— Риммон приобрёл красивые безделушки для своей пассии, — устало и как-то глухо проговорил Хамал.
— Покажите, Сиррах, — Риммон достал ларец, обтянутый синим бархатом, и раскрыл его. Голубое мерцающее сияние вспыхнуло мириадами крохотных искр.
— Я чуть было не отравился мясным пирогом в гостинице. Сам виноват, пытался съесть некошерное, вот Яхве меня и наказал. Встретились мы и со стариком-ювелиром. Да, — кивнул он головой, поймав вопросительный взгляд Эммануэля, — это камни покойницы. Вы бы заказали уже обед, Сиррах, — обратился он к Риммону, — как едва не отравившийся я нуждаюсь в диетическом питании. Да, bibendum quid! [15] Эммануэль боялся дышать. Хамал же, точно нарочно испытывая его терпение, принялся обсуждать с Риммоном обеденное меню. Спор был въедливым, выдавая прихотливый и тонкий вкус Гиллеля. Он одно за другим браковал предлагаемые Риммоном блюда. Наконец они сошлись на лёгком консоме и нежных гренках, улитках по-бургундски, засахаренных фруктах и венгерском рислинге.
Сердце Эммануэля гулко билось. Едва Риммон вышел, он кинулся к Хамалу, вцепившись в лацканы его сюртука.
— Ну, говорите же!
Хамал мягко убрал его руки. Эммануэль обратил внимание на залёгшие под глазами Гиллеля густые чёрные тени. Вчера их не было.
— Старик сказал, что украшения принёс какой-то молодой человек, рассказав, что это-де семейная реликвия, но дела идут плохо и он вынужден продать её. Говорит, что не разглядел лица.
Ригель на мгновение замер.
Страница 56 из 112
