На земле живых

Со стариком Моозесом я на этот счёт уже договорился.

— Понимаю, но тогда вам придётся посвятить Сирраха во всё.

— Да, — согласно кивнул Гиллель.

— Но вы меня убедили. И в самом деле, надо же кому-то доверять. Он ко мне расположен. Я даже восхищаю его — эрудицией и пониманием некоторых пока недоступных ему вещей.

— Хамал усмехнулся.

— Нет-нет, Сиррах более чем умён, но обстоятельства его жизни не всегда благоприятствовали ему. И не он убил Лили и Виллигута, хотя и отнёсся к гибели последнего с трогательным равнодушием, что же касается Лили, то не могу осудить его за нескрываемое ликование. Тут, кстати, дело не в мстительности. Ведь теперь покойница уже никогда не проболтается его дорогой Эстель об их интрижке, чего он сильно опасался. И не он был у Моозеса. Он вообще никогда не был в той части города. Он тут точно ни при чём.

— Хамал помолчал, затем вновь заговорил.

— Нужно всё же постараться понять, кто это. Нищих здесь было всего двое — вы и Виллигут. Да ещё Митгарт практически разорён. Но, боюсь, это не причина убийств. Как понять — есть ли у вора подлинная нужда в деньгах или это просто стремление стать ещё богаче? И действительно ли Лили убита из-за побрякушек? Или, что мне представляется не менее вероятным, с ней свели счёты за её, так сказать, «лярвистость»? Но в последний месяц никто, кроме Мормо, не якшался с этой пиявкой, а он здесь тоже ни при чём. Поди, разберись.

— Он глубоко вздохнул.

— А главное-то — кто был у Моозеса?

— А кто мог знать о вашем знакомстве с этим ювелиром?

— Я уже думал об этом. Все. Как-то на вечеринке у Невера Лили спросила меня об этом перстне. Я ответил, что это подарок ювелира Моозеса, друга моего деда. Там были все, — Хамал поморщился и неожиданно спросил, — как вы вообще можете верить в Бога, когда кругом столько дьявольщины и зла?

— Зло — не кругом. Разве это — зло? — Эммануэль показал за окно, где в инее, словно заколдованные, серебрились древесные ветви.

— Зло — внутри нас. Но уничтожение зла, то есть нас, несовместимо с милосердием Божьим. Каким бы ни был сын — отец будет пытаться, любя, вразумить его. Если я не могу быть совершенным, причём тут Бог?

— Теодицея… Ригель отмахнулся.

— Теодицея как таковая — результат ошибочного мышления, Хамал. Бог есть беспредельно совершенная Личность, а если Виллигуту нравилось быть женщиной, то это проблемы Виллигута, а не Бога. Генриху, надо полагать, было известно, что Бог считает содомию мерзостью. Но он остался содомитом. Меня никто не ставил судьёй над ним, но с чего я должен осуждать Бога? Странная логика.

— Но ведь есть и жертвы. Несчастные совращённые, невинно убиенные.

— Богом совращённые? Богом убиенные?

— Бог это допустил.

— Чтобы не допустить совращения невинного, надо уничтожить совращающего. Но ведь и Лили когда-то была чиста и невинна. Чтобы не допустить дальнейшего, её нужно было уничтожить в колыбели. И тогда вы сказали бы, что Бог допустил гибель невинного и чистого существа, «и оправдана премудрость чадами ея».

Хамал грустно и недоверчиво усмехнулся.

— Я вообще заметил удивительную вещь, — горячо продолжил Эммануэль, — чтобы понять, что есть человек, его надо спросить о Боге. И высказанное мнение: вся градация — от праздного безмыслия и отрицания до трепетной любви — скажет о человеке больше, чем многолетняя дружба, сотня совместных вечеров и задушевных бесед. Безошибочно.

Хамал напрягся и смерил Ригеля подозрительным взглядом.

— И как вы определите … Мориса … и… меня?

— Морис?… Он не святой, и, я полагаю, вам это известно. Пока человек «жаден до удовольствий», он немного неблагонадёжен для Царствия Небесного. Но Морис никогда не говорил, что он совершенен, и не утверждал, что мораль — выдумка идиотов. К тому же, вы правы, он — благороден… точнее, благодушен, а благодушие — философский камень, превращающий всё, к чему он прикасается, в золото. Морис нравственно вменяем. Вы, как мне хотелось бы думать, — тоже. Хотя ваши проблемы — разные. В голову, забитую гордыней, суетой и прагматизмом — Бог не входит. Ему там нет места. Сказано: «в простоте сердца ищите Господа, ибо Он открывается неискушающим Его, а неправые умствования отдаляют от Бога». Но вы, Гилберт, и «простота»… Гиллель перебил его.

— Эммануэль, я умён и поглупеть не могу. Если для богопостижения ум излишен, мне не нужно богопостижение.

Он ожидал, что Ригель обидится, но тот неожиданно улыбнулся.

— Христа, ещё в колыбели, признали простецы-пастухи и мудрецы-волхвы. А не признали как раз те, кто отошёл от первых… но не приблизился ко вторым.

— И у вас нет сомнений?

— Ну почему же? Как вы твёрдо уверены в ваших сомнениях, так и я порой сомневаюсь в своей вере. Но я понимаю, во что я верю, — Эммануэль принёс с кресла и положил на тахту к Хамалу большое покрывало, подаренное Невером.