На земле живых

у тех, — Хамал прищурил огромные глаза, — у кого она, разумеется, была. Мы чудом или, как выразились бы вы, милостью Божьей избежали этого, а вон Риммон с Невером, те с одной-то ночи — месяц в себя прийти не могли, а уж оба куда как покрепче нас с вами будут. Кстати, вы её особенно почему-то интересовали. А ещё, — продолжил Хамал, судорожно вздохнув, — ещё здесь до недавнего времени пребывал чудной юноша с противоестественными склонностями блудливой бабы, умевший к тому же завораживать. Правда, он не сумел, хотя и очень хотел, приворожить вашего дружка Невера и Бенедикта Митгарта — тоже непонятно почему. Есть тут и ещё особы… тоже дарований неординарных. Так что странного не много, Ману, а очень много. Проблема, кстати, заключается ещё и в том, что негодяй был у Моозеса довольно давно — через три недели с лишним после смерти Лили. Не покойник ли Виллигут приворожил ювелира? Неуёмно жадна до безделушек и ещё одна особа… — задумался он.

— Не было ли какого сговора между ними? — Хамал тяжело вздохнул.

— Вы не обессудьте, Эммануэль, но я просил бы разрешения переночевать у вас. Мне сильно не по себе. С моим сложением глупо играть в смельчака.

— Разумеется, оставайтесь. А… Риммон? Что он собой представляет? Вы, я видел, доверяете ему, но не до конца.

Хамал поморщился и покачал головой.

— До конца. Я просто не хочу, чтобы мои возможности были широко известны. Чем больше людей посвящены в мою тайну, тем выше и степень моего риска. Я слишком много знаю. Ваш дружок Невер, непомерно, кстати, умный для красавца, просто поймал меня тогда.

— Эммануэль с укором взглянул на него, но Хамал сделал вид, что не заметил этого.

— Я излишне выпил и действительно перепутал то, что он говорил, с тем, что он думал. Непростительная ошибка. Но Риммон будет опасен для меня только в одном случае — если красавица Эстель вдруг влюбится в молодого еврея. К счастью, пока я нравлюсь ей не больше, чем Митгарт или Мормо. Кстати! — вскинулся Хамал.

— Я заметил странность ваших последних помыслов. Вы так легко уступили мсье де Неверу свою любовь. Я-то был уверен, что если между двумя мужчинами встаёт женщина… Суть ваших мыслей мне ясна, но как Вам удаётся так, как это сказать — самоотрешённо, да? — мыслить, для меня непостижимо. Amare et sapere vix deo concendit[17].

— Amor — dolor.[18] Разве Морис в чём-то виноват?

— Влюбись в меня Эстель, Риммон свернёт мне шею, нисколько не задумываясь о степени моей вины.

Эммануэль грустно улыбнулся и промолчал. На душе его потеплело. Ночное искушение прошло. С ним снова был Бог. Он почти физически ощутил мощный приток крови к сердцу. В него возвращалась жизнь.

— Почему вы так отозвались о Морисе? Он вам не по душе?

— Мне? — Хамал изумился. Потом ненадолго задумался.

— Он разозлил меня, когда догадался, но … нет, я не очень-то и сердился. Может, я немного завидую его смазливости? Не знаю. Вообще-то он … благороден. Не по рождению, а, как бы это сказать-то? По душе. Ваши мысли насчёт его возможной влюблённости в Сибил неверны. Она ему абсолютно безразлична. Он и в самом деле влюблён, но совсем не в неё.

Эммануэль исподлобья взглянул на Хамала.

— Не в неё?

— Воистину так. Предмет его склонности — вы, Эммануэль. Я ни на что не намекаю. Он — отнюдь не Виллигут. Но его влечёт к вам вполне искренне. Кстати, знаете, что он сказал мне однажды? «Если Эммануэль будет со мной, я найду Бога». Довольно странное условие богопостижения, вы не находите? Но это я так, к слову. Мне-то не до Бога, жизнь под угрозой.

— Если бы я чувствовал угрозу своей жизни, мне было бы сугубо «до Бога».

— Нисколько не сомневаюсь, — усмехнулся Хамал.

— Но подумайте, Эммануэль, к вам приходит Морис, который на самом деле некто совсем другой, и спрашивает о чём-то сокровенном. Вы отвечаете… Или Сибил попросит прийти к ней на помощь, и вы оказываетесь в ловушке… А сколько ещё вариантов… Эммануэль выслушал молча, потом — пожал плечами.

— Нельзя жить, не доверяя никому. Да и как защититься?

— Этот человек, как я понял, может принять только облик другого. Только облик. Пришедший к Моозесу избегал разговоров и расспросов. Пробыл считанные минуты. Может, время его пребывания в чужом облике ограничено? Чем? Впрочем, если это был Виллигут, то он просто мог заворожить Моозеса, внушить тому, что тот видит меня… В любом случае, завтра утром приедет Невер, и нам нужно обдумать, как действовать. Нужно иметь особые знаки узнавания.

— Как вы это себе представляете?

— Проще простого. Я и вы, вы и Невер, Невер и я, я и Риммон, — все мы должны договориться друг с другом. Если мы остаёмся наедине, я спрашиваю вас, допустим, «Сколько стоит звезда Давида?» — вы отвечаете:«Не дороже звезды Мегрец» — и я буду знать, что передо мной — вы. Кроме нас двоих, об этом никто не должен знать.