На земле живых

— Он сглотнул слюну, и руки его конвульсивно сжались, — Моозес обладает огромным опытом и отточенным умом. Обмануть его невозможно… — Гиллель снова замолчал. Эммануэль боялся пошевелиться, — … а ему самому ничего не стоит надуть любого. Но лгать мне он бы не стал, да и не смог бы, вы же понимаете.

Ригелю показалось, что он уже начал понимать.

— Эммануэль, это ужасно… Он был потрясён моим вопросом и подумал, что я рехнулся.

— То есть… к нему приходил… — Гиллель-Исроэль-Шломо бен Давид бен Абрахам Хамал! Я, я к нему приходил! — сорвался на истеричный крик Хамал.

Эммануэль потрясённо молчал, ни о чём не спрашивал. Опустив глаза, обдумывал услышанное. В глухой тишине было слышно только мерное тиканье настенных часов. Хамал тоже сидел молча, вцепившись в подлокотники кресла. Молчание Ригеля чуть успокоило его.

— … Я говорил Неверу, что здесь слишком много чертовщины, но это уже чертовщина запредельная, — проговорил наконец, глубоко дыша, Гиллель.

— Человек, принимающий облик другого… Спасибо, что не подумали… — О чём? — прошептал Эммануэль.

— «Не я ли это все-таки был? И не стащил ли я сам в сомнамбулическом сне дедовы бриллианты и не загнал ли их в беспамятстве?» — Лицо Хамала нервно передёрнулось.

— Кстати, вор получил настоящую цену, Моозес же знал, что я в этом разбираюсь не хуже него. Я боюсь, Эммануэль.

— То есть старик-ювелир был уверен, что к нему пришли вы сами с колье Лили? — Ригель ошеломлённо покачал головой.

— Если речь идёт о гриме, то под вас могли загримироваться только девушки или… я. У всех остальных — другая комплекция.

Хамал отмахнулся от этой версии.

— Грим не мог бы обмануть Моозеса Фейбиша. Он знает меня с детства, помнит ребёнком. Форма лица, носа, скул, цвет глаз, разрез век и ноздрей! Это не подделать никаким гримом.

Ригель не оспорил его.

— Да, у вас своеобразная внешность. Но вы объяснили этому Моозесу, что произошло? Он рассказал, как прошла встреча с этим человеком? Или бесполезно было разговаривать?

— Старик живёт в мире денег и реальных дел, — вздохнул Хамал.

— Но он очень умён, и границы собственного опыта не считает границами мира. Я не смог до конца уверить его, что это был не я, но то, что произошло, я знаю — и с его слов, и — из его мыслей… это чертовщина, Ригель, чертовщина. Подумать только — я сам разгуливаю по городу, предлагаю другу деда ворованное на продажу, и никто ни о чём не подозревает. Страшно подумать — что может вытворить мерзавец, способный на подобные метаморфозы! Однако не доверять мыслям Моозеса я тоже не могу. Он был подлинно ошарашен. Но как поверить в такую дьявольщину? Вы можете? Впрочем, вы же верите только в Писание… — Я верю в Бога, Гилберт. Но дьявол существует несомненно, как и Бог. Они несопоставимы, но оба экзистенциальны. В чертовщину я верю. Подобное возможно, но… — Но?

— Такие вещи, понимаете, они делаются тоже посредством страшной веры в дьявола, питаемой стремлением ко злу. Но заниматься этим — значит испытывать и гневить Бога, и всякий, кто преуспеет в этом, серьёзно навредит своей душе.

— Эммануэль говорил медленно, ему казалось, что надо дать Хамалу время прийти в себя.

— Согласен, но не думаю, что это волнует твердолобых тевтонов типа Нергала или Мормо. Мысль о том, что они гневят несуществующего для них Бога, их не остановит.

— Вы считаете, что это кто-то из них?— удивился Ригель.

— Не знаю, — брезгливо пожал плечами Хамал.

— Они, конечно, ambo meliores[16]. Нергал — вервольф, а Мормо — вампир-кровосос.

— Поражённый Эммануэль в ужасе замер с полуоткрытым ртом.

— Вы разве не знали об этом, Ману? — Эммануэль потрясённо покачал головой.

— Я думал, Невер сказал вам. Да, это волк и вампир. Но горло Лили было неповреждённым. Мормо — далеко не дурак и, где живёт, там… не очень блудит и не сильно кусается. Над окровавленным трупом Генриха, мир его грешному праху, Август, конечно, несколько возбудился, но не он убил Виллигута. Он недоумевал не меньше нашего. А если он узнает, кто убил Лили, уверяю вас, убийце не поздоровится. Он мстителен, а тут… это немыслимо, но он до сих пор… — Хамал чуть вытаращил свои и без того огромные глаза, — скорбит. И это не напускное.

— Но никто из них не мог превратиться в вас?

— Нет. Нергал в полнолуние становится волком и разгуливает по окрестностям. Встреча с ним ничего хорошего никому не сулит, но других метаморфоз за ним не замечалось… Эммануэль несколько минут молча обдумывал сказанное.

— Значит, здесь собрались вампир, волкодлак, человек, читающий чужие мысли, и некто, принимающий чужой облик? Не много ли в этом странного?

Хамал высокомерно усмехнулся.

— Вы кое-что упустили, друг мой. Здесь ещё была женщина-лярва, высасывающая из мужчин душу… ну, в смысле…