В элитарный университет Меровинг на юге Франции прибывают тринадцать студентов из разных стран Европы. С виду это обычные юноши и девушки, и многие из них даже не подозревает, что все они — оборотни из проклятых родов, и каждый наделен особым демоническим даром. Все они имеют на теле знак сатаны, клеймо дьявола, но им неизвестно, что это означает.
Добавить в моё избранное
394 мин, 55 сек 19523
А дальше необходимо было опорочить подлинное Совершенство, самим фактом своего существования утверждающего Истину и обнажавшую его ложь. Быть подлецом, считая себя подлецом — это тоже духовная тягота. Аруэ неспособен был нести никакие тяготы. Провозгласить свою низость — высотою, и низвести настоящую высоту до собственного духовного ничтожества — в этом он весь, — в голосе Вальяно сквозили жалость и сожаление.
Было и ещё одно странное для Эммануэля обстоятельство, привлекавшее его к Вальяно. От профессора, его волос, рук и потрёпанной мантии исходил странный, неслиянный и неразделимый запах лигуструма, ореховой пасты, греческого ладана и сосновой хвои — всего того, что Эммануэль запомнил как аромат своего детства.
Сам Вальяно, кроме Ригеля, никого на факультете не выделял, хоть нравился многим. В начале первого триместра профессор попросил Мориса де Невера перевести фрагмент труда святого Иеронимуса «Против Иовиниана», ткнув в начальную фразу отрывка: «Diaboli virtus in lumbis est». «Опора дьявола — в чреслах» — перевёл Невер. Вальяно со странной улыбкой посоветовал запомнить это и больше к нему не обращался. Хамалу тогда же досталась фраза:«Tumidus vocat se cautum, parcum sordidus» [21] Тот перевёл и почему-то побледнел.
Но вот в январе, после лекции, Вальяно неожиданно сам подошёл Морису, стоявшему рядом с Эммануэлем, и пригласил их обоих следующим вечером на ужин. Невер никогда раньше не получал приглашений от Вальяно, хотя неоднократно слышал восторженные отзывы Ригеля. Теперь он был откровенно рад вниманию профессора.
Стены гостиной Вальяно пахли какой-то затхлой книжной сыростью, канифолью, немного мёдом, воском и ладаном, запахи эти сливались в странную симфонию ароматов, создавая, тем не менее, дух уютный и возвышенный. Профессор не воевал с пылью, бархатившей предметы на его столе, называя её «мантией забвения», но неизменно смахивал её с прекрасной возвышавшейся в углу деревянной статуи Христа, вырезанной Богаром де Нанси. Неверу сразу понравилось у профессора — хотя обстановка совсем не была роскошной, скорее, ей был присущ некий неуловимый келейный аскетизм. Однако оказавшись здесь, Морис почувствовал себя как дома, книжные полки содержали невероятное количество старинных книг, а где-то в неопределимой щели тихо, но мелодично пел сверчок.
В этот вечер профессор заговорил о незримой и потаённой для многих монашеской жизни.
— Изначально прошедшие огонь отречения от мира, эти люди неслучайно именуются «иноками» — «иными», ибо берут на себя неподъёмный для обычного человека подвиг духа. Только смиренные, обученные уже жизненными скорбями прозревать за видимыми делами человеческими незримую Божью волю, те, кого неожиданно и явственно пронзило явление полной реальности и конкретности Бога, искавшие Его с чистым сердцем и обрётшие — только они способны на это.
— Вальяно говорил, глядя на Эммануэля, но Морис, который был здесь впервые, внимательно слушал профессора.
— За годы монах учился отсекать десятки страстей. Он преодолевал изнутри чревоугодие, привыкая оставаться без пищи неделями, боролся со сладострастием и блудными помыслами, уничтожая их в себе.
— Профессор не поднимал глаз, но Невера обожгло.
— Поднимался над сребролюбием, тщеславием, унынием. Борьба шла не с деяниями, но с греховными помышлениями, ежеминутно умом и сердцем контролировалось каждое движение души. Постепенно, через годы, по божественной благодати к иноку приходило бесстрастие. Ничто земное уже не волновало человека. Но достигшего бесстрастия подстерегали новые страшные искушения. Помысел гордыни, говорящий монаху о его личной святости, лишь на мгновение природнившийся душе и не отвергнутый волей и разумом, мог погубить весь монашеский труд целых десятилетий. Искушения возобновлялись с адской силой, иноку открывался страшный, наглухо закрытый для обычного человека мир дьявольских искушений, мир бесов. О, сколькие гибнут на этих путях, сходят с ума, не выдерживая сверхчеловеческого душевного напряжения! Некоторые останавливаются на первых же ступенях, изнемогая от мирских и блудных помыслов. Иночество всегда безжалостно выдавливало слабых духом. Оставались только люди титанической духовной силы.
— Вальяно зажёг свечи, и их пламя осветило стрельчатые своды его комнаты и полки, заваленные книгами.
Морис закусил губу.
— О дальнейших степенях монашества не говорят — они невыразимы, ибо Бог — бесконечен, и Его, даже уже обретённого, продолжают искать.
— Вальяно вдруг взглянул прямо в глаза Невера, и тот, окаменев, снова почувствовал на себе взгляд Предвечного.
Продолжалось это недолго. Вальяно отвёл глаза, и Морис смог вздохнуть.
На праздник Крещения Господня в церкви Меровинга проходила торжественная служба — missa solemus. Студенты всех курсов и факультетов собрались под сводами храма. «Sursum corda!» — «Возвысимся сердцем!» — провозгласил священник.
Было и ещё одно странное для Эммануэля обстоятельство, привлекавшее его к Вальяно. От профессора, его волос, рук и потрёпанной мантии исходил странный, неслиянный и неразделимый запах лигуструма, ореховой пасты, греческого ладана и сосновой хвои — всего того, что Эммануэль запомнил как аромат своего детства.
Сам Вальяно, кроме Ригеля, никого на факультете не выделял, хоть нравился многим. В начале первого триместра профессор попросил Мориса де Невера перевести фрагмент труда святого Иеронимуса «Против Иовиниана», ткнув в начальную фразу отрывка: «Diaboli virtus in lumbis est». «Опора дьявола — в чреслах» — перевёл Невер. Вальяно со странной улыбкой посоветовал запомнить это и больше к нему не обращался. Хамалу тогда же досталась фраза:«Tumidus vocat se cautum, parcum sordidus» [21] Тот перевёл и почему-то побледнел.
Но вот в январе, после лекции, Вальяно неожиданно сам подошёл Морису, стоявшему рядом с Эммануэлем, и пригласил их обоих следующим вечером на ужин. Невер никогда раньше не получал приглашений от Вальяно, хотя неоднократно слышал восторженные отзывы Ригеля. Теперь он был откровенно рад вниманию профессора.
Стены гостиной Вальяно пахли какой-то затхлой книжной сыростью, канифолью, немного мёдом, воском и ладаном, запахи эти сливались в странную симфонию ароматов, создавая, тем не менее, дух уютный и возвышенный. Профессор не воевал с пылью, бархатившей предметы на его столе, называя её «мантией забвения», но неизменно смахивал её с прекрасной возвышавшейся в углу деревянной статуи Христа, вырезанной Богаром де Нанси. Неверу сразу понравилось у профессора — хотя обстановка совсем не была роскошной, скорее, ей был присущ некий неуловимый келейный аскетизм. Однако оказавшись здесь, Морис почувствовал себя как дома, книжные полки содержали невероятное количество старинных книг, а где-то в неопределимой щели тихо, но мелодично пел сверчок.
В этот вечер профессор заговорил о незримой и потаённой для многих монашеской жизни.
— Изначально прошедшие огонь отречения от мира, эти люди неслучайно именуются «иноками» — «иными», ибо берут на себя неподъёмный для обычного человека подвиг духа. Только смиренные, обученные уже жизненными скорбями прозревать за видимыми делами человеческими незримую Божью волю, те, кого неожиданно и явственно пронзило явление полной реальности и конкретности Бога, искавшие Его с чистым сердцем и обрётшие — только они способны на это.
— Вальяно говорил, глядя на Эммануэля, но Морис, который был здесь впервые, внимательно слушал профессора.
— За годы монах учился отсекать десятки страстей. Он преодолевал изнутри чревоугодие, привыкая оставаться без пищи неделями, боролся со сладострастием и блудными помыслами, уничтожая их в себе.
— Профессор не поднимал глаз, но Невера обожгло.
— Поднимался над сребролюбием, тщеславием, унынием. Борьба шла не с деяниями, но с греховными помышлениями, ежеминутно умом и сердцем контролировалось каждое движение души. Постепенно, через годы, по божественной благодати к иноку приходило бесстрастие. Ничто земное уже не волновало человека. Но достигшего бесстрастия подстерегали новые страшные искушения. Помысел гордыни, говорящий монаху о его личной святости, лишь на мгновение природнившийся душе и не отвергнутый волей и разумом, мог погубить весь монашеский труд целых десятилетий. Искушения возобновлялись с адской силой, иноку открывался страшный, наглухо закрытый для обычного человека мир дьявольских искушений, мир бесов. О, сколькие гибнут на этих путях, сходят с ума, не выдерживая сверхчеловеческого душевного напряжения! Некоторые останавливаются на первых же ступенях, изнемогая от мирских и блудных помыслов. Иночество всегда безжалостно выдавливало слабых духом. Оставались только люди титанической духовной силы.
— Вальяно зажёг свечи, и их пламя осветило стрельчатые своды его комнаты и полки, заваленные книгами.
Морис закусил губу.
— О дальнейших степенях монашества не говорят — они невыразимы, ибо Бог — бесконечен, и Его, даже уже обретённого, продолжают искать.
— Вальяно вдруг взглянул прямо в глаза Невера, и тот, окаменев, снова почувствовал на себе взгляд Предвечного.
Продолжалось это недолго. Вальяно отвёл глаза, и Морис смог вздохнуть.
На праздник Крещения Господня в церкви Меровинга проходила торжественная служба — missa solemus. Студенты всех курсов и факультетов собрались под сводами храма. «Sursum corda!» — «Возвысимся сердцем!» — провозгласил священник.
Страница 67 из 112
