В элитарный университет Меровинг на юге Франции прибывают тринадцать студентов из разных стран Европы. С виду это обычные юноши и девушки, и многие из них даже не подозревает, что все они — оборотни из проклятых родов, и каждый наделен особым демоническим даром. Все они имеют на теле знак сатаны, клеймо дьявола, но им неизвестно, что это означает.
Добавить в моё избранное
394 мин, 55 сек 19524
Невер вдруг впервые до конца прочувствовал душою это жёсткое и властное презрение к жалким человеческим страстям, столь ощутимое в церковном ритуале. Странно пронзило и ощущение своей приобщённости к скорбям и мукам Предвечного, к Его жертве.
Он больше никогда не предаст Его Любовь. Господь нашёл его, он, Морис, обрёл свой путь и знал теперь, что пойдёт по нему до конца. Священник в тяжёлом парчовом облачении бледными руками вознёс над головой сверкающую драгоценными камнями дароносицу с бледно-жёлтой, словно мёд, облаткой внутри. Это был panis caelestis — «небесный хлеб».
Ригель причащался. Всю службу Невер слушал, стоя в стороне от скамеек. Хамал, увидя его, протиснулся поближе. Риммон тоже оказался рядом. При выносе чаши Эммануэль стал на колени, Невер опустился рядом, низко склонив голову. Хамал изумился, потом, растерянно оглянувшись по сторонам, осторожно преклонил колени рядом с Морисом. На лице Риммона отразилась достаточно сложная гамма чувств, он склонил голову, но остался стоять.
Орган заглушал голоса и насмешливое перешёптывание Мормо и Нергала.
Митгарт, сидя с сестрой в заднем ряду, смотрел в окно и морщился как от колик.
Глава 21. Фантазии в манере Калло Кто подвиги венчает? Кто защита Богам под сенью олимпийских рощ?
Что это? — Человеческая мощь, В поэте воплощённая открыто.
— И. В. Гёте, «Фауст» Риммон проводил целые дни в женском портале и завалил экзамен по немецкой литературе.
Хамал в последние перед переэкзаменовкой ночи ожесточённо натаскивал его, а Эммануэль пытался заинтересовать мелодикой стихов гётевского «Фауста», хоть и находил эту книгу ложной. Сиррах же вообще не любил немецкий язык — ещё с тех пор как в Лозанне подрался с пьяным буршем из Цвейзиммена.
К тому же его мозг, как мозг любого деятельного прагматика, обладал свойством отталкивать от себя всё, что его хозяин не считал истинным или полезным для себя. И потому запомнить перипетии биографий давно ушедших поэтов, до которых ему не было никакого дела, Риммону было нелегко. Кроме романтики Шиллера, импонировавшей ему, он с удовольствием пробежал несколько вещиц Гофмана, поддавшись на уговоры Ригеля, прочёл за ночь «Фауста» — и решил на этом завершить своё знакомство с немецкой классикой.
Не тут-то было. Хамал, в совершенстве владевший немецким, заявив, что для Риммона чересчур затянулись сатурналии, твёрдо решил не дать ему провалиться.
Обнаружив, что даже в последний день перед встречей с Пфайфером Сиррах исчез, Гиллель поручил Эммануэлю сделать для Риммона конспект Гёльдерлина, а сам отправился в гостиную Эстель и Сибил, откуда под личным конвоем вскоре привёл Сирраха, раздражённого и взъерошенного.
В этот вечер Сиррах зашёл в женский портал, в общем-то, на минутку, просто взглянуть на Эстель. В новом серебристо-жемчужном платье она, со своей удивительной, бело-розовой, как перламутр, сияющей кожей, показалась ему какой-то волнующе новой, непривычной и завораживающей. Он, забыв о времени, смотрел, как её нежные пальцы касаются нот, как она переворачивает страницы, разучивая на клавесине маленькую лирическую миниатюру Флоримона Эрвэ.
Хамал уверил его, что она весьма расположена к нему и сделай он предложение — отказа не будет.
Неужели Гиллель прав? Риммон и верил, и не верил.
Он мечтал о ней на лекциях, думал в часы вечерних прогулок, грезил о ней все ночи, но поверить, что она может ответить ему взаимностью, почему-то не мог, как не мог убеждённый скептик поверить в реальность привидения и, чем больше он боготворил её, тем меньше оснований у него было для надежд. Она просто доверяет ему и немного привязалась к нему, но любит ли она его?
В коридоре послышались голоса, кажется, Невера и Митгарта, и Сибил, сидевшая у камина с колодой карт, вдруг поднялась, и, что-то пробормотав о библиотеке, поспешно вышла.
В камине трещали дрова, сладкая истома волнами набегала на Сирраха под мелодичный перезвон клавиш.
Музыка смолкла. Воспользовавшись отсутствием Сибил, Эстель подошла к Риммону. Он уже жаловался ей на придирки Пфайфера, и сейчас ей показалось, что он излишне обеспокоен предстоящей переэкзаменовкой. Зачем? Он непременно сдаст. Она давно уже полюбила его, и видеть на лице его печаль ей было тяжело. Ну, что он так? Пусть улыбнётся и перестанет нервничать!
Эстель оказалась совсем рядом и вдруг, словно бабочка, вспорхнула к нему на колени и нежно обвила рукой шею. Сиррах онемел и боялся пошевелиться, подставив лицо под град лёгких и трепетных девичьих поцелуев. Её пальцы ласкали его волосы, и в неверном свечном пламени в жемчужном декольте розовела и волновалась грудь. Он сжал зубы, чтобы не застонать, и подавленный стон стеснил дыхание. О, Господи… этого просто не может быть! А она продолжала ласкать его, бормоча ему на ухо что-то успокаивающее и мелодичное, но он почти ничего не слышал из-за оглушительных ударов сердца и волны поднимающегося наслаждения.
Он больше никогда не предаст Его Любовь. Господь нашёл его, он, Морис, обрёл свой путь и знал теперь, что пойдёт по нему до конца. Священник в тяжёлом парчовом облачении бледными руками вознёс над головой сверкающую драгоценными камнями дароносицу с бледно-жёлтой, словно мёд, облаткой внутри. Это был panis caelestis — «небесный хлеб».
Ригель причащался. Всю службу Невер слушал, стоя в стороне от скамеек. Хамал, увидя его, протиснулся поближе. Риммон тоже оказался рядом. При выносе чаши Эммануэль стал на колени, Невер опустился рядом, низко склонив голову. Хамал изумился, потом, растерянно оглянувшись по сторонам, осторожно преклонил колени рядом с Морисом. На лице Риммона отразилась достаточно сложная гамма чувств, он склонил голову, но остался стоять.
Орган заглушал голоса и насмешливое перешёптывание Мормо и Нергала.
Митгарт, сидя с сестрой в заднем ряду, смотрел в окно и морщился как от колик.
Глава 21. Фантазии в манере Калло Кто подвиги венчает? Кто защита Богам под сенью олимпийских рощ?
Что это? — Человеческая мощь, В поэте воплощённая открыто.
— И. В. Гёте, «Фауст» Риммон проводил целые дни в женском портале и завалил экзамен по немецкой литературе.
Хамал в последние перед переэкзаменовкой ночи ожесточённо натаскивал его, а Эммануэль пытался заинтересовать мелодикой стихов гётевского «Фауста», хоть и находил эту книгу ложной. Сиррах же вообще не любил немецкий язык — ещё с тех пор как в Лозанне подрался с пьяным буршем из Цвейзиммена.
К тому же его мозг, как мозг любого деятельного прагматика, обладал свойством отталкивать от себя всё, что его хозяин не считал истинным или полезным для себя. И потому запомнить перипетии биографий давно ушедших поэтов, до которых ему не было никакого дела, Риммону было нелегко. Кроме романтики Шиллера, импонировавшей ему, он с удовольствием пробежал несколько вещиц Гофмана, поддавшись на уговоры Ригеля, прочёл за ночь «Фауста» — и решил на этом завершить своё знакомство с немецкой классикой.
Не тут-то было. Хамал, в совершенстве владевший немецким, заявив, что для Риммона чересчур затянулись сатурналии, твёрдо решил не дать ему провалиться.
Обнаружив, что даже в последний день перед встречей с Пфайфером Сиррах исчез, Гиллель поручил Эммануэлю сделать для Риммона конспект Гёльдерлина, а сам отправился в гостиную Эстель и Сибил, откуда под личным конвоем вскоре привёл Сирраха, раздражённого и взъерошенного.
В этот вечер Сиррах зашёл в женский портал, в общем-то, на минутку, просто взглянуть на Эстель. В новом серебристо-жемчужном платье она, со своей удивительной, бело-розовой, как перламутр, сияющей кожей, показалась ему какой-то волнующе новой, непривычной и завораживающей. Он, забыв о времени, смотрел, как её нежные пальцы касаются нот, как она переворачивает страницы, разучивая на клавесине маленькую лирическую миниатюру Флоримона Эрвэ.
Хамал уверил его, что она весьма расположена к нему и сделай он предложение — отказа не будет.
Неужели Гиллель прав? Риммон и верил, и не верил.
Он мечтал о ней на лекциях, думал в часы вечерних прогулок, грезил о ней все ночи, но поверить, что она может ответить ему взаимностью, почему-то не мог, как не мог убеждённый скептик поверить в реальность привидения и, чем больше он боготворил её, тем меньше оснований у него было для надежд. Она просто доверяет ему и немного привязалась к нему, но любит ли она его?
В коридоре послышались голоса, кажется, Невера и Митгарта, и Сибил, сидевшая у камина с колодой карт, вдруг поднялась, и, что-то пробормотав о библиотеке, поспешно вышла.
В камине трещали дрова, сладкая истома волнами набегала на Сирраха под мелодичный перезвон клавиш.
Музыка смолкла. Воспользовавшись отсутствием Сибил, Эстель подошла к Риммону. Он уже жаловался ей на придирки Пфайфера, и сейчас ей показалось, что он излишне обеспокоен предстоящей переэкзаменовкой. Зачем? Он непременно сдаст. Она давно уже полюбила его, и видеть на лице его печаль ей было тяжело. Ну, что он так? Пусть улыбнётся и перестанет нервничать!
Эстель оказалась совсем рядом и вдруг, словно бабочка, вспорхнула к нему на колени и нежно обвила рукой шею. Сиррах онемел и боялся пошевелиться, подставив лицо под град лёгких и трепетных девичьих поцелуев. Её пальцы ласкали его волосы, и в неверном свечном пламени в жемчужном декольте розовела и волновалась грудь. Он сжал зубы, чтобы не застонать, и подавленный стон стеснил дыхание. О, Господи… этого просто не может быть! А она продолжала ласкать его, бормоча ему на ухо что-то успокаивающее и мелодичное, но он почти ничего не слышал из-за оглушительных ударов сердца и волны поднимающегося наслаждения.
Страница 68 из 112
