В элитарный университет Меровинг на юге Франции прибывают тринадцать студентов из разных стран Европы. С виду это обычные юноши и девушки, и многие из них даже не подозревает, что все они — оборотни из проклятых родов, и каждый наделен особым демоническим даром. Все они имеют на теле знак сатаны, клеймо дьявола, но им неизвестно, что это означает.
Добавить в моё избранное
394 мин, 55 сек 19532
Вспомнив их последнюю встречу с Вальяно, Морис спросил:
— Кстати, почему Вальяно сказал, что страсть мужчины и женщины мерзостна перед Богом? Неужели наш Риммон так уж грешит, влюбившись?
— Мерзостна только страсть, но не любовь, ибо в страсти человек одержим и забывает Бога. Одержимость страстной любовью ничем не лучше одержимости вином или местью. Духовная же любовь есть жалость и сострадание к человеку, умение смиряться перед ним, прощать и не помнить совершенного им зла, платить за зло добром и не судить его. Такая любовь не имеет опоры в естественной симпатии и распространяется на всех людей — братьев во Христе. Что до Риммона, — Эммануэль улыбнулся, — его склонность, конечно… не очень духовна, но и одержимым я бы его не назвал. К тому же … «мир должен быть населён», как выразился один из самых обаятельных персонажей Шекспира.
— Да, наверное. Ты заходил ко мне сегодня? — Невер неожиданно вспомнил о бокале вина на столе в спальне.
— Нет. Я болтал с Хамалом в коридоре, а после пошёл к Пфайферу.
Невер кивнул. Потом, сказав, что ему нужно переодеться, поручил Эммануэлю заказать ужин. В спальне он сел за стол, задумчиво глядя на стоящий перед ним бокал. Затем встал, сменил сюртук, после чего, с трудом раскрыв тяжёлую оконную раму, выплеснул содержимое бокала за окно.
Сибил, только прибежав в спальню и в душивших её рыданиях повалившись на постель, осознала, как глупо и опрометчиво она поступила. В последние дни её любовь стала откровенно безрассудной, внутренний жар снедал её. Она то и дело лихорадочно разбрасывала колоду. Ей казалось, что так устанавливается незримый контакт между ней и Морисом. В её помрачённом сознании причудливо сдвигались события разных дней, и случайные фразы обретали смысл. Морис был везде, он улыбался со старинных гравюр и портретов в замке, мерещился ей в тёмных порталах Меровинга, являлся в разгорячённых снах.
Однажды в галерее ей встретился Эфраим Вил, куратор факультета. Раньше он почему-то пугал её, но в этот раз показался похожим на Эразма Роттердамского. Дружески улыбнувшись Сибил, он сказал, что такой красавице грех гулять вечерами в одиночестве. Сибил что-то пробормотала в ответ, а куратор рассказал, как он в такую же зимнюю ночь ещё в юности открыл рецепт удивительного любовного снадобья, elizir d'amore, действующего безотказно. В это время они поравнялись с апартаментами, которые занимал куратор. Он вынес изумлённой Сибил небольшую, плотно закупоренную пробирку, с горлышком, залитым сургучом, и откланялся, направившись в деканат.
Пробраться в спальню Мориса де Невера Сибил не составило труда. Он был небрежен и часто, покидая гостиную, лишь прикрывал дверь. Трепеща от сжигавшего её внутреннего огня, Сибил наполнила бокал эликсиром и поставила его на край стола. Спрятавшись в коридорной нише, она видела, как Невер прошёл к себе.
Спустя час она, дрожа, с горящими глазами и прерывающимся дыханием, вошла в спальню Мориса. То, что произошло там, было ужасно. Несколько часов она не могла прийти в себя. Пролежав до темноты в душном чаду, с запавшими глазами и спёкшимися губами, она испугала Эстель, пришедшую пожелать ей доброй ночи. Она чувствовала себя униженной пренебрежением Невера, и минутами ненавидела его. Минутами она понимала, что Невер поступил благородно. Минутами ей не хотелось жить.
Потом сводящая с ума страсть отступила, оставив в душе пугающую пустоту.
Тем временем Хамал сидел в своей спальне на кровати и вяло разглядывал довольно грубые виньетки на трактате Макиавелли. «О людях, в общем-то, можно сказать, что они неблагодарны, непостоянны, лицемерны, избегают опасностей и жадны до наживы». Гиллель в который раз перечитал эти строки, и снова уставился в пустоту.
С ним что-то случилось. Он утратил какой-то очень важный жизненный ориентир, какой-то стержень, словно нечаянно перешёл в какое-то иное измерение. Его мозг, пытаясь приспособиться к этому новому в нём, вдруг тоже начал игнорировать вчера ещё непреложные законы обыденного логического мышления, начисто пренебрегая законом тождества, сводя аксиоматичные суждения к абсурду, не замечая принципа достаточного основания и плюя на закон исключённого третьего.
Хамал понял, как достигается власть. Хладнокровно просчитал всё. Безошибочно и методично. Но власть почему-то стала ненужной. Он не хотел управлять Риммоном, Невером и Ригелем, — и не хотел властвовать над Нергалом, Митгартом и Мормо. Первыми — не хотел потому, что они ему нравились. Последними — потому, что они не нравились. Повелевать теми, кто тебе дорог, — утомительно. Все равно, что нянчиться с детьми. Править теми, кого презираешь — унизительно и противно. Все равно, что возиться с пауками.
Годами он прагматично умножал состояние, оставленное дедом. А зачем? Кто жаждет денег? Те, у кого их нет! Нищие. Разве ему нужны деньги? Смешно. Хамал пустыми глазами уставился в окно.
… А что ему нужно?
— Кстати, почему Вальяно сказал, что страсть мужчины и женщины мерзостна перед Богом? Неужели наш Риммон так уж грешит, влюбившись?
— Мерзостна только страсть, но не любовь, ибо в страсти человек одержим и забывает Бога. Одержимость страстной любовью ничем не лучше одержимости вином или местью. Духовная же любовь есть жалость и сострадание к человеку, умение смиряться перед ним, прощать и не помнить совершенного им зла, платить за зло добром и не судить его. Такая любовь не имеет опоры в естественной симпатии и распространяется на всех людей — братьев во Христе. Что до Риммона, — Эммануэль улыбнулся, — его склонность, конечно… не очень духовна, но и одержимым я бы его не назвал. К тому же … «мир должен быть населён», как выразился один из самых обаятельных персонажей Шекспира.
— Да, наверное. Ты заходил ко мне сегодня? — Невер неожиданно вспомнил о бокале вина на столе в спальне.
— Нет. Я болтал с Хамалом в коридоре, а после пошёл к Пфайферу.
Невер кивнул. Потом, сказав, что ему нужно переодеться, поручил Эммануэлю заказать ужин. В спальне он сел за стол, задумчиво глядя на стоящий перед ним бокал. Затем встал, сменил сюртук, после чего, с трудом раскрыв тяжёлую оконную раму, выплеснул содержимое бокала за окно.
Сибил, только прибежав в спальню и в душивших её рыданиях повалившись на постель, осознала, как глупо и опрометчиво она поступила. В последние дни её любовь стала откровенно безрассудной, внутренний жар снедал её. Она то и дело лихорадочно разбрасывала колоду. Ей казалось, что так устанавливается незримый контакт между ней и Морисом. В её помрачённом сознании причудливо сдвигались события разных дней, и случайные фразы обретали смысл. Морис был везде, он улыбался со старинных гравюр и портретов в замке, мерещился ей в тёмных порталах Меровинга, являлся в разгорячённых снах.
Однажды в галерее ей встретился Эфраим Вил, куратор факультета. Раньше он почему-то пугал её, но в этот раз показался похожим на Эразма Роттердамского. Дружески улыбнувшись Сибил, он сказал, что такой красавице грех гулять вечерами в одиночестве. Сибил что-то пробормотала в ответ, а куратор рассказал, как он в такую же зимнюю ночь ещё в юности открыл рецепт удивительного любовного снадобья, elizir d'amore, действующего безотказно. В это время они поравнялись с апартаментами, которые занимал куратор. Он вынес изумлённой Сибил небольшую, плотно закупоренную пробирку, с горлышком, залитым сургучом, и откланялся, направившись в деканат.
Пробраться в спальню Мориса де Невера Сибил не составило труда. Он был небрежен и часто, покидая гостиную, лишь прикрывал дверь. Трепеща от сжигавшего её внутреннего огня, Сибил наполнила бокал эликсиром и поставила его на край стола. Спрятавшись в коридорной нише, она видела, как Невер прошёл к себе.
Спустя час она, дрожа, с горящими глазами и прерывающимся дыханием, вошла в спальню Мориса. То, что произошло там, было ужасно. Несколько часов она не могла прийти в себя. Пролежав до темноты в душном чаду, с запавшими глазами и спёкшимися губами, она испугала Эстель, пришедшую пожелать ей доброй ночи. Она чувствовала себя униженной пренебрежением Невера, и минутами ненавидела его. Минутами она понимала, что Невер поступил благородно. Минутами ей не хотелось жить.
Потом сводящая с ума страсть отступила, оставив в душе пугающую пустоту.
Тем временем Хамал сидел в своей спальне на кровати и вяло разглядывал довольно грубые виньетки на трактате Макиавелли. «О людях, в общем-то, можно сказать, что они неблагодарны, непостоянны, лицемерны, избегают опасностей и жадны до наживы». Гиллель в который раз перечитал эти строки, и снова уставился в пустоту.
С ним что-то случилось. Он утратил какой-то очень важный жизненный ориентир, какой-то стержень, словно нечаянно перешёл в какое-то иное измерение. Его мозг, пытаясь приспособиться к этому новому в нём, вдруг тоже начал игнорировать вчера ещё непреложные законы обыденного логического мышления, начисто пренебрегая законом тождества, сводя аксиоматичные суждения к абсурду, не замечая принципа достаточного основания и плюя на закон исключённого третьего.
Хамал понял, как достигается власть. Хладнокровно просчитал всё. Безошибочно и методично. Но власть почему-то стала ненужной. Он не хотел управлять Риммоном, Невером и Ригелем, — и не хотел властвовать над Нергалом, Митгартом и Мормо. Первыми — не хотел потому, что они ему нравились. Последними — потому, что они не нравились. Повелевать теми, кто тебе дорог, — утомительно. Все равно, что нянчиться с детьми. Править теми, кого презираешь — унизительно и противно. Все равно, что возиться с пауками.
Годами он прагматично умножал состояние, оставленное дедом. А зачем? Кто жаждет денег? Те, у кого их нет! Нищие. Разве ему нужны деньги? Смешно. Хамал пустыми глазами уставился в окно.
… А что ему нужно?
Страница 76 из 112
