Было это году в 1995 или 1996, сейчас уже точно не могу сказать… В то время я был простой нищий студент-медик, который догуливал последние деньки каникул. Лето заканчивалось, и мне необходимо было явиться в аlma-mater для отметки в деканате и ознакомлением с расписанием на будущий семестр. Как и положено, в деканате я встретил своих однокурсников и просто так не смог с ними разойтись, чтоб не выпить кружечку холодненького пивка в известной всему студенческому братству пивнушке.
Добавить в моё избранное
12 мин, 48 сек 639
Осталось самое малое — добраться до заветной кухоньки, сварить пельмешек, охладить водочку и погрузиться в душевную беседу.
Знакомый с детства двор, в котором я год как не был, никак не изменился: те же лавочки, те же гаражи, остатки некогда шикарной детской игровой площадки с горками и качелями, которую на спонсорских началах строило ведомство, которым руководил дядя Сережа. Та же серая хрущевская пятиэтажка, подъезд, пахнущий борщом, лекарствами, семечками. Но что-то чувствовалось не то… Спустя много лет я так и не могу охарактеризовать то чувство, которое я испытывал, поднимаясь по лестнице: тревога-не тревога, страх-не страх, дискомфорт-не дискомфорт; то ли поддавливала темнота, в которую был погружен последний этаж… Перед самой дверью Вадик начал шарить в карманах и искать ключи, а я, поставив ногу на ступеньку, развязывал шнурки.
— Нет, не надо снимать обувь, — сказал он, взглянув на мои белые носки.
Меня эта фраза несколько огорошила. Я вспомнил его квартиру, которая кроме обилия дорогой мебели и предметов обихода, отличалась еще идеальной чистотой и патологическим порядком. И то, как тетя Света, будучи уже тяжело больной, поддерживала порядок в доме. А тут… не надо снимать обувь… Когда открылась дверь, то, вместо привычного запаха дорогого парфюма, мне в нос ударил запах затхлости, прокуренности, немытой посуды… Свет в прихожей ввел меня еще в более уныние — налицо были все признаки жилья, в котором пьют и пьют долго, помногу, да еще и не в одиночку. Одним словом, все признаки алкоголического притона. Паркет был затоптан, расшатан, гулял под ногами, а некоторых паркетин и вовсе не было. Посреди комнаты стоял стол с остатками какой-то закуски, под столом стояли и валялись бутылки. Диван продавлен, на югославском серванте следы окурков, гардина валялась на полу, карниз был оборван, кожаный диван перемазан какой-то дрянью. Кованой бронзовой люстры, которой семья в свое время очень гордилась и которая, по семейному преданию, была специально сделана для кабинета Геббельса, не было, а на ее месте болталась лампочка Ильича… Кухня была еще в более плачевном состоянии: кучи окурков, пепел на полу, горы немытой посуды и батареи пустых бутылок; в раковине вперемешку с пивными банками были свалены тарелки и чашки из дорогих штучных сервизов; плита грязная, залита и забрызгана жиром от готовки. Холодильник же был абсолютно пуст, а единственным его содержимым стала бутылка водки, пакет пельменей и соления, приобретенные нами ранее.
Я несколько смутился, но не подал виду. Вадик что-то суетился, прибирал на кухне, что-то мне говорил, но я, будучи в некотором замешательстве от увиденного, не слышал его. Мне просто стало его жалко, и первая моя мысль была, что это так его свалила утрата близкого человека… «Но почему он пьет не в одиночку, а водит к себе всякую шваль? Ведь их семья всегда так трепетно относилась к порядку, любили свою квартиру и очень избирательны были к тем, кого пускали в свой дом»… — этот вопрос все время крутился у меня в голове. Вадиму дворовых пацанов не разрешалось приводить в дом, да и сам, когда еще был школьником, больше времени проводил на улице или в Доме Пионеров.
Уже стемнело, когда мы привели кухню в относительно божеский вид. Водка остыла до состояния желе, пельмени были сварены.
Сели. Нашли две маленькие пятидесятиграммовые рюмки, разлили, выпили, как и положено, за встречу. В неспешных разговорах добрались до «третьей». И когда язык несколько развязался, а мыслям стало тесно, я поинтересовался у Вадима: что происходит, и почему квартира стала притоном? Этот вопрос несколько озадачил моего товарища, он как-то робко оглянулся, напрягся, а потом на выдохе, с абсолютным лицом сказал:
— Ты знаешь, через месяц после смерти мамы у меня по ночам в квартире стало что-то ходить… каждую ночь… Страшно поначалу было до жути, я то у отца ночевал, то на работе, но сам понимаешь, что это не выход. Потом, чтобы одному не оставаться в квартире, я однокурсников подтянул, соседи захаживать стали — все-таки не так страшно… Правда, когда все разойдутся или спать увалятся, она ходит. Ну, я тогда накачу побольше для храбрости и спать… Саму ее я не видел, а вот шаги слышатся сначала из ее комнаты, а потом по всей квартире.
Что я тогда подумал — уже не помню, но, как начинающий врач, выстроил логическую цепочку: парень получил колоссальную психотравму на фоне смерти родного человека и просто «присел на стакан» с последующей деградацией… В таких случаях с такими людьми поступают жестко: полная смена обстановки, работа до седьмого пота, адекватное непьющее окружение. Парень он молодой, алкоголиков в роду не было, так что не все еще потеряно… Я не стал углубляться в детализацию вопроса ночных шагов, а как-то перевел разговор на другие темы. Водка на столе тем временем нагрелась, и мы кинули ее в морозилку, а я попросил разрешения принять прохладный душ.
Выйдя из душа, Вадима на кухне я не увидел.
Знакомый с детства двор, в котором я год как не был, никак не изменился: те же лавочки, те же гаражи, остатки некогда шикарной детской игровой площадки с горками и качелями, которую на спонсорских началах строило ведомство, которым руководил дядя Сережа. Та же серая хрущевская пятиэтажка, подъезд, пахнущий борщом, лекарствами, семечками. Но что-то чувствовалось не то… Спустя много лет я так и не могу охарактеризовать то чувство, которое я испытывал, поднимаясь по лестнице: тревога-не тревога, страх-не страх, дискомфорт-не дискомфорт; то ли поддавливала темнота, в которую был погружен последний этаж… Перед самой дверью Вадик начал шарить в карманах и искать ключи, а я, поставив ногу на ступеньку, развязывал шнурки.
— Нет, не надо снимать обувь, — сказал он, взглянув на мои белые носки.
Меня эта фраза несколько огорошила. Я вспомнил его квартиру, которая кроме обилия дорогой мебели и предметов обихода, отличалась еще идеальной чистотой и патологическим порядком. И то, как тетя Света, будучи уже тяжело больной, поддерживала порядок в доме. А тут… не надо снимать обувь… Когда открылась дверь, то, вместо привычного запаха дорогого парфюма, мне в нос ударил запах затхлости, прокуренности, немытой посуды… Свет в прихожей ввел меня еще в более уныние — налицо были все признаки жилья, в котором пьют и пьют долго, помногу, да еще и не в одиночку. Одним словом, все признаки алкоголического притона. Паркет был затоптан, расшатан, гулял под ногами, а некоторых паркетин и вовсе не было. Посреди комнаты стоял стол с остатками какой-то закуски, под столом стояли и валялись бутылки. Диван продавлен, на югославском серванте следы окурков, гардина валялась на полу, карниз был оборван, кожаный диван перемазан какой-то дрянью. Кованой бронзовой люстры, которой семья в свое время очень гордилась и которая, по семейному преданию, была специально сделана для кабинета Геббельса, не было, а на ее месте болталась лампочка Ильича… Кухня была еще в более плачевном состоянии: кучи окурков, пепел на полу, горы немытой посуды и батареи пустых бутылок; в раковине вперемешку с пивными банками были свалены тарелки и чашки из дорогих штучных сервизов; плита грязная, залита и забрызгана жиром от готовки. Холодильник же был абсолютно пуст, а единственным его содержимым стала бутылка водки, пакет пельменей и соления, приобретенные нами ранее.
Я несколько смутился, но не подал виду. Вадик что-то суетился, прибирал на кухне, что-то мне говорил, но я, будучи в некотором замешательстве от увиденного, не слышал его. Мне просто стало его жалко, и первая моя мысль была, что это так его свалила утрата близкого человека… «Но почему он пьет не в одиночку, а водит к себе всякую шваль? Ведь их семья всегда так трепетно относилась к порядку, любили свою квартиру и очень избирательны были к тем, кого пускали в свой дом»… — этот вопрос все время крутился у меня в голове. Вадиму дворовых пацанов не разрешалось приводить в дом, да и сам, когда еще был школьником, больше времени проводил на улице или в Доме Пионеров.
Уже стемнело, когда мы привели кухню в относительно божеский вид. Водка остыла до состояния желе, пельмени были сварены.
Сели. Нашли две маленькие пятидесятиграммовые рюмки, разлили, выпили, как и положено, за встречу. В неспешных разговорах добрались до «третьей». И когда язык несколько развязался, а мыслям стало тесно, я поинтересовался у Вадима: что происходит, и почему квартира стала притоном? Этот вопрос несколько озадачил моего товарища, он как-то робко оглянулся, напрягся, а потом на выдохе, с абсолютным лицом сказал:
— Ты знаешь, через месяц после смерти мамы у меня по ночам в квартире стало что-то ходить… каждую ночь… Страшно поначалу было до жути, я то у отца ночевал, то на работе, но сам понимаешь, что это не выход. Потом, чтобы одному не оставаться в квартире, я однокурсников подтянул, соседи захаживать стали — все-таки не так страшно… Правда, когда все разойдутся или спать увалятся, она ходит. Ну, я тогда накачу побольше для храбрости и спать… Саму ее я не видел, а вот шаги слышатся сначала из ее комнаты, а потом по всей квартире.
Что я тогда подумал — уже не помню, но, как начинающий врач, выстроил логическую цепочку: парень получил колоссальную психотравму на фоне смерти родного человека и просто «присел на стакан» с последующей деградацией… В таких случаях с такими людьми поступают жестко: полная смена обстановки, работа до седьмого пота, адекватное непьющее окружение. Парень он молодой, алкоголиков в роду не было, так что не все еще потеряно… Я не стал углубляться в детализацию вопроса ночных шагов, а как-то перевел разговор на другие темы. Водка на столе тем временем нагрелась, и мы кинули ее в морозилку, а я попросил разрешения принять прохладный душ.
Выйдя из душа, Вадима на кухне я не увидел.
Страница 2 из 4
