Привкус тлена

— Эдвард… — неслышно шепчут мои губы.

Я разворачиваюсь и иду в нашу комнату. Именно там я сидела маленькой девочкой и слушала, как скребется брат. Именно там я была с тобой в последний раз. Наша обитель, наше убежище и тайное святилище для наших душ.

Открыв незапертую дверь, я попадаю в маленькую комнату с отслоившимися обоями. Спертый воздух пахнет тленом и сладостной гнилью, а кровать — единственная оставшаяся мебель в комнате — покрыта тонким, как вуаль, балдахином. На цыпочках, будто боясь потревожить покой, я подхожу к ней.

— Я боюсь, — прошептала Мередит.

Ее широко раскрытые глаз смотрели на Эдварда. Он улыбнулся:

— Чего?

— Тебя. Того, что происходит. Мы ждали так долго.

— Ожидание имеет привкус сладости.

Он посадил Мередит на кровать и встал перед ней на колени. Порыв ветра их обоих окутал в вуаль балдахина, облепил, будто одежда, от которой они давно избавились. Эдвард аккуратно раздвинул ноги сестры, его руки прошлись по внутренней стороне ее бедер.

Я отгоняю непрошенные воспоминания, потому что знаю: стоит их чуточку отпустить, и они заполнял меня. Но пока рано. Мне нужно еще несколько мгновений. Я снимаю с шеи серебряный ключ и кладу его на пол: больше мне не потребуется открывать двери.

Моим сокровищем был ты. Но у нас было и еще кое-что.

Распахнув полог кровати, я смотрю на истлевшие от времени простыни и мне кажется, они еще влажные от нашего пота. Но теперь главное место на нашем ложе занимают черепа: множество черепов разных размеров.

Мередит зашла на кухню, когда Эдвард пил коньяк. Вытянув ноги, он сидел и улыбался, прищурив глаза. На столе перед ним стояла бутылка коньяка, в одной руке он сжимал пустую рюмку, а другая лежала на черепе, который покоился на столе.

— У нас праздник? — поинтересовалась Мередит.

— Отчасти.

— Думала, ты спишь.

— Нет, я был на кладбище.

Эдвард наконец-то открыл глаза и выразительно постучал по черепу пальцами. Приподняв бровь, Мередит недоверчиво посмотрела на трофей:

— И зачем он тебе?

— Я подумал, мы могли бы заняться коллекционированием.

Мередит тут же вспомнила маленькую каморку и множество банок, которые стояли там. Похоже, Эдвард тоже подумал об этом. Он передернул плечами:

— Ничего общего с родителями! Они ездили в город за глазами, но я не собираюсь этого делать. Истинная эстетика, совершенство форм — вот оно, перед нами! Разве ты не видишь?

Пальцы Эдварда рассеянно гладили череп, и Мередит не могла оторвать взгляда от этого зрелища. Она облизнула пересохшие губы и представила бархатное полотно, которое они уставят черепами, будто воочию увидела множество свечей, торчащих из пустых глазниц. Они будут любить свою коллекцию и друг друга в отблесках этих свечей.

Осторожно, едва касаясь, я провожу ладонями по телу, и оживают воспоминания о том, как твои руки ласкали меня, как от каждого прикосновения по венам разливался жар, дотла испепелявший мое естество. Я принадлежала тебе, полностью и без остатка, а ты был моим и ничего не требовал взамен. Весь мир принадлежал нам, и мы сами были целым миром.

Мы делали то, что никогда не посмели бы раньше — не посмели, пока были живы родители. Но то, чего нам всегда хотелось со всей страстью, на которую только способны наши сердца. И я вновь чувствую твои прикосновения, твои шершавые подушечки пальцев и твой шепот мне на ухо. Ты говорил, что никогда не отпустишь меня. И ощущая твое тело рядом со своим, чувствуя твои объятия, я знала, что ты не врал. Никогда не врал.

На самом деле, любовь — это сплав нежности и страсти.

— Сегодня у меня для тебя нечто особенное, — прошептал Эдвард на ухо Мередит.

Ее брови удивленно взлетели вверх:

— Правда? И что?

Вместо ответа он взял ее за руку и потянул за собой. Они вышли из дома, погрузившись в мягкие сумерки, и только Луна, слегка ущербная с правой стороны, сопровождала их в прогулке. Они достигли кладбища и, держась за руки, гуляли среди заросших могил. Их тела утопали в высокой траве, ноги топтали землю мертвецов, а слова, произносимые с шепотом и придыханием, паутиной опадали на кресты. Теперь Мередит не боялась их, к тому же, рядом был Эдвард, а с ним она не боялась ничего ни в этом мире, ни в каком другом.

Лицо Эдварда было задумчивым и бледным, а синие глаза казались совершенно черными. Наконец, он остановился, и повернулся к спутнице. Ночью его лицо всегда походило на мраморное, и Мередит убрала с его лица упавшие светлые пряди. По тонким губам Эдварда скользнула улыбка, он прикрыл глаза:

— Я хочу стать осенними листьями и дождем, что напоминает о прошлом.

— Что?

— Иди сюда.

Среди могил и лунного света брат с сестрой занимались любовью, и мир вокруг дышал покоем.