Скрипач

Уничтожь привычную, обыденную логику окружающего тебя мира, разбери на мельчайшие детали свое сознание и собери заново в виде целостного выверенного до мельчайших деталей произведения. Используй язык искусства, как технологию мирского воплощения чуда, конструируй форму по своему подобию, как творец нового мира, как… божество.

— Ответь Давид, есть ли такое знание? Как запечатлеть чудо в какой-либо логической модели, формулой или правилом, чтобы в нужный момент вернуться к технологии его создания?

— Эта задача мне не под силу, если и есть такая формула, она будет бесконечно сложна и скорее всего не будет иметь конкретных решений, наподобие тех известных тебе открытых математических проблем. Это такая часть искусства, которая работает с подсознанием и сознанием одновременно, а эти две сущности находятся в единстве и борьбе между собой. Знания о чуде и магии искусства не скрыты, но отдельно (в рамках только сознания или только подсознания, которое не видно сознанию и не контролируется им), они не поддаются пониманию в общепринятом смысле этого слова, но их можно прочувствовать в точках соприкосновения этих динамических функций, как некую неразрывную связь себя и вселенной, когда ты — есть часть бесконечного космоса и знаешь о себе все.

Буря утихла, после плотного ливня занавески намокли и у балкона образовалась небольшая лужица, от нее по паркету разбегались тонкие ручейки, как щупальца аморфного чудовища неуловимо медленно приближались к ногам Луиса. Он задумался, все более пристально, все более внимательно рассматривал свое отражение в кружке. Затянувшееся молчание вновь прервал голос Давида:

— Ты позволишь сыграть твою мелодию?

— Да. Но это невозможно, ты не можешь ее знать! Я еще ее не создал!

— Уже создал, замолчи! Просто слушай… Из темного, неосвещенного угла комнаты, донеслись первые тихие ноты. Pianissimo… Играла скрипка, мелодия понеслась вперед тоненьким серебряным ручьем, будто два голоса вежливо приветствовали друг друга, но вот один спросил о чем то важном, второй дал развернутый выразительный ответ. Задумался почти затих, оппонент возмущен и ноты его текста стали сердитыми, накатывали вперед волнами своего темперамента, все громче и громче! Соперник не остался в долгу и началась распря, неутомимая и неистовая битва Отриса с Олимпом, оба в стойке их бронзовые могучие тела напряжены, серии выпадов и ударов, прекрасная защита, пауза. Плач ребенка: тонкий, простой, разрывающий душу… пауза.

Луис вслушивался в каждую ноту, а потом запел на ходу, в режиме реального времени сочиняя новые слова и партию голоса, под звуки скрипки Давида. Все сложилось в одно, целостное и законченное, и в нем было все.

За окном мелькнула зарница, скоро рассвет.

В дверь постучали, но музыкант не мог прерваться, он наслаждался своим голосом, динамикой происходящего в произведении, каждой нотой, каждой паузой, они выстраивались в его голове стройными рядами черных точек на разлинованном стане, они представлялись ему уже не нотами а некой сакральной символикой, где каждый знак-это глиф, пропитанный древней магией, а звуки уже не звуки — заклинания… В дверь стучали все настойчивее, вдруг, неожиданного для него самого в темном углу комнаты, где до этого находился его собеседник встала с кровати и подошла к нему фигура женщины в белой сорочке с растрепанными со сна волосами. Она нежно провела тонкой рукой по его щеке, прислонилась к уху и прошептала — Луис, любимый! Ты снова создал шедевр, я очень хочу услышать его полностью в зале, сегодня же вечером!

В дверь по-прежнему продолжали колотить, кто-то выражал недовольство и ругался. Луис поправил сбившиеся на голове волосы и посмотрел на нее, её лицо было совершенно и прекрасно, но цвет его был бледен. Так похоже на него, оно было истомлено: черные мешки под глазами и абсолютно пустой иссушенный взгляд, он произнес тихим, чуть хрипловатым голосом:

— Роза, открой пожалуйста дверь. Мне кажется, я сегодня заработался, нужно извинится.

— Хочешь я их выставлю любимый? Ты ни в чем не виноват ты — творец!

Внезапно, в пустых и блеклых глазах музыканта полыхнул пожар, ничего не выражающее лицо исказилось. Он оттолкнул женщину и со звоном захлопнул клап. Она поскользнулась на мокром полу и упала, ее сорочка задралась, обнажив тощие белые ляжки с тонкими рубцами и кроподтеками. Он встал со своего места и подошел к ней, наклонился, взял одной рукой за шею и притянул к себе, посмотрел в глаза, почти прошипел со злостью:

— Что за чушь ты несешь!

Он резко отпустил хватку, но рука застыла еще на секунду у ее горла, он вздрогнул всем телом и опустился перед ней на колени, обнял ее. Он сказал, почти шёпотом:

— Прости! Ты должна уйти, бежать от меня. Я болен Роза… Она прижалась к нему еще сильнее, всем телом, касаясь губами его уха сказала:

— Я слышала, как ты опять разговаривал сам с собой сегодня ночью.