Все аллюзии, ассоциации, коннотации и реминисценции с реальными политическими фигурами допущены умышленно.
Добавить в моё избранное
18 мин, 25 сек 9039
Нет, я хотя бы смиряла себя. Но Ронни… Роналд понемногу сходил с круга.
В двенадцать лет он устроил истерику, потому что игрушечные солдатики, напрочь им забытые, оказались в мусорке. То ли в наказание, то ли Хильда приводила квартиру в порядок теми же методами, что и государство.
В семнадцать лет он сбежал из дома на какое-то пустынное ралли, не оставив никакой записки. О, тогда матушка проявила, наконец, заботу — за государственный счёт. Вся Халцедония была поставлена на ноги.
В пятьдесят с лишним стареющий дурень решил поучаствовать в одном африканском путче и для этого купил террористам самолёт. Выкупать его самого от тюрьмы и смертной казни снова пришлось государству — в лице его бессменного премьера. Не думаю, что в её собственном кошельке завалялись полмиллиона долларов, несмотря на уникальный размер заработной платы.
В общем, его жизнь не удалась, и прежнее, буквально сказочное сходство между мной и им окончательно исчезло. Я-то сделалась успешной писательницей, хотя, пожалуй, на волне скандального интереса к заглавной героине моих мемуаров, названных «Хильда на крови». Что поделать! Петух, может быть, красиво кукарекает, но яйца все-таки несёт курица.
И пока она несёт золотые яйца, нет смысла её резать.
Интересно, о ком это я выразилась? О себе самой или о Хильде?
Хильда на крови Нет, честно. Никто в Халцедонии не желал копировать имя Марии Тюдор, изобретать новый сорт коктейля или творить что-то подобное лишь ради того, чтобы заклеймить некую одиозную фигуру. Мы ведь народ высоко цивилизованный. Лично я, создавая прототип новой клички, всего-навсего попыталась скопировать имя одного из храмов социалистической Рутении — такие нередко «восставляли на крови» — на месте гибели монарха или другой значительной личности.
Итак. Под конец третьего срока старая премьерша обрыдла и семье, и стране. Её сокабинетники дали понять, что делать её знаменем партии и палаты более не собираются. Она подала в отставку — с прямой спиной, не проронив перед журналюгами ни слезинки.
Благополучное семейное бытие давало всё больший крен и наконец потонуло, как хризопразский авианосец в Тихом океане. Им с папой пришлось переехать из столицы в пригород, из пригорода — в жалкое подобие фамильного замка: древний краснокирпичный особняк посреди вконец заглохшего сада, даже ясным утром полного призрачных теней.
Я ничем не могла помочь краху, Рональд — тем более: возвращать полмиллиона в семейный бюджет (ах, какое открытие — за него заплатили из карманных денег великой леди!) он не собирался, как и возвращаться неведомо куда отбывать положенное наказание.
Несгибаемая Хильда невозмутимо расхаживала по местным лавчонкам с продуктовой сумкой в руках, по саду — с мотыжкой и секатором, демонстрируя новоиспеченную кротость. Никто не видел, что шипы и стыки железного панциря ранят её плоть изнутри — да и вправду, было ли такое на самом деле?
Она по-прежнему работала на партию и правительство, но мимоходом и словно по инерции. Её одаряли наградами и пенсиями, устраивали встречи с бывшими главами бывших государств. Соорудили памятник в одной из парламентских галерей. Угодливо повторяли её шутку: приличнее бы железный идол, зато бронза ржаветь не будет. Всячески откупались — из облегчения, что от неё более ничего не зависит.
Так шли годы — мне казалось, что им не будет конца. Отец умер — сгорел от вовремя не обнаруженного канцера недели в три. Ронни… ну да, тоже сгорел: в амфетаминовом пламени. Я старалась чаще, чем до того, гостить в Родерик-холле — творческий спад способствует милосердию к окружающим. (Да и что тут скрывать: мой так называемый талант подпитывался скандальными семейными обстоятельствами и более ничем.) Хильда совершенно не менялась в лице от жизненных перипетий, словно надела фарфоровую маску. Ваятель своей новой жизни — в её речи это уже тогда проскакивало.
Когда кажется, что уже ничего не может произойти, вот тогда-то оно и происходит.
Одним летом мы с Хильдой договорились о некоем визите вежливости. Надо сказать, такое происходило чаще, чем хотелось. Я пыталась протестовать, выразившись в том смысле, что незачем кому-либо глазеть на павшее величие. Но старуха отпарировала так резко, что сразу вспомнились былые денёчки:
— Хэм, если боишься, что не справишься с готовкой и подачей на стол, так ведь никто не требует, чтобы ты вмиг научилась тому, чего отродясь не делывала.
Не очень-то наши умения (и неумения) пригодились: всего-навсего добрый халцедонский чай навынос, с молоком и тростниковым сахаром. Он был заварен, сервирован и ближе к вечеру доставлен под один из самых раскидистых дубов, где коротала век садовая мебель, обыкновенно прикрытая спущенным тентом.
Точно в назначенное время к воротам особняка подрулил мощный МакЛарен с тонированными бронестёклами.
В двенадцать лет он устроил истерику, потому что игрушечные солдатики, напрочь им забытые, оказались в мусорке. То ли в наказание, то ли Хильда приводила квартиру в порядок теми же методами, что и государство.
В семнадцать лет он сбежал из дома на какое-то пустынное ралли, не оставив никакой записки. О, тогда матушка проявила, наконец, заботу — за государственный счёт. Вся Халцедония была поставлена на ноги.
В пятьдесят с лишним стареющий дурень решил поучаствовать в одном африканском путче и для этого купил террористам самолёт. Выкупать его самого от тюрьмы и смертной казни снова пришлось государству — в лице его бессменного премьера. Не думаю, что в её собственном кошельке завалялись полмиллиона долларов, несмотря на уникальный размер заработной платы.
В общем, его жизнь не удалась, и прежнее, буквально сказочное сходство между мной и им окончательно исчезло. Я-то сделалась успешной писательницей, хотя, пожалуй, на волне скандального интереса к заглавной героине моих мемуаров, названных «Хильда на крови». Что поделать! Петух, может быть, красиво кукарекает, но яйца все-таки несёт курица.
И пока она несёт золотые яйца, нет смысла её резать.
Интересно, о ком это я выразилась? О себе самой или о Хильде?
Хильда на крови Нет, честно. Никто в Халцедонии не желал копировать имя Марии Тюдор, изобретать новый сорт коктейля или творить что-то подобное лишь ради того, чтобы заклеймить некую одиозную фигуру. Мы ведь народ высоко цивилизованный. Лично я, создавая прототип новой клички, всего-навсего попыталась скопировать имя одного из храмов социалистической Рутении — такие нередко «восставляли на крови» — на месте гибели монарха или другой значительной личности.
Итак. Под конец третьего срока старая премьерша обрыдла и семье, и стране. Её сокабинетники дали понять, что делать её знаменем партии и палаты более не собираются. Она подала в отставку — с прямой спиной, не проронив перед журналюгами ни слезинки.
Благополучное семейное бытие давало всё больший крен и наконец потонуло, как хризопразский авианосец в Тихом океане. Им с папой пришлось переехать из столицы в пригород, из пригорода — в жалкое подобие фамильного замка: древний краснокирпичный особняк посреди вконец заглохшего сада, даже ясным утром полного призрачных теней.
Я ничем не могла помочь краху, Рональд — тем более: возвращать полмиллиона в семейный бюджет (ах, какое открытие — за него заплатили из карманных денег великой леди!) он не собирался, как и возвращаться неведомо куда отбывать положенное наказание.
Несгибаемая Хильда невозмутимо расхаживала по местным лавчонкам с продуктовой сумкой в руках, по саду — с мотыжкой и секатором, демонстрируя новоиспеченную кротость. Никто не видел, что шипы и стыки железного панциря ранят её плоть изнутри — да и вправду, было ли такое на самом деле?
Она по-прежнему работала на партию и правительство, но мимоходом и словно по инерции. Её одаряли наградами и пенсиями, устраивали встречи с бывшими главами бывших государств. Соорудили памятник в одной из парламентских галерей. Угодливо повторяли её шутку: приличнее бы железный идол, зато бронза ржаветь не будет. Всячески откупались — из облегчения, что от неё более ничего не зависит.
Так шли годы — мне казалось, что им не будет конца. Отец умер — сгорел от вовремя не обнаруженного канцера недели в три. Ронни… ну да, тоже сгорел: в амфетаминовом пламени. Я старалась чаще, чем до того, гостить в Родерик-холле — творческий спад способствует милосердию к окружающим. (Да и что тут скрывать: мой так называемый талант подпитывался скандальными семейными обстоятельствами и более ничем.) Хильда совершенно не менялась в лице от жизненных перипетий, словно надела фарфоровую маску. Ваятель своей новой жизни — в её речи это уже тогда проскакивало.
Когда кажется, что уже ничего не может произойти, вот тогда-то оно и происходит.
Одним летом мы с Хильдой договорились о некоем визите вежливости. Надо сказать, такое происходило чаще, чем хотелось. Я пыталась протестовать, выразившись в том смысле, что незачем кому-либо глазеть на павшее величие. Но старуха отпарировала так резко, что сразу вспомнились былые денёчки:
— Хэм, если боишься, что не справишься с готовкой и подачей на стол, так ведь никто не требует, чтобы ты вмиг научилась тому, чего отродясь не делывала.
Не очень-то наши умения (и неумения) пригодились: всего-навсего добрый халцедонский чай навынос, с молоком и тростниковым сахаром. Он был заварен, сервирован и ближе к вечеру доставлен под один из самых раскидистых дубов, где коротала век садовая мебель, обыкновенно прикрытая спущенным тентом.
Точно в назначенное время к воротам особняка подрулил мощный МакЛарен с тонированными бронестёклами.
Страница 4 из 6
