Still life

Только соскальзывал в женский регистр — и тут же перемахивал на другую сторону границы, перекрывая предыдущее впечатление. Как опытный канатоходец, иногда расчётливо срывающийся одной ногой с каната на потеху публике. Положим, Эрро по праву считался вокальной конфеткой, но у Трисс явно было большое будущее. Где-то там, в море, сирены завистливо грызли локти.

— Переходи к делу. У меня встреча назначена через полчаса.

— Ты любишь конкретность. Я тоже люблю знать, с кем веду разговор.

— Тогда запишись на приём через участок. Джаред Кин. Поспрашивай у своих.

— Это было смело. В одиночку, почти ночью.

— Если ты хочешь знать, почему твои шейные позвонки всё ещё целы, так я тебе честно отвечу: это временно.

— Что случилось с твоим напарником?

— Ну, понятное дело, когда я хочу обсудить свою работу, то первым делом заруливаю с вампирьём куда-нибудь выпить. В отпуске я. Только поэтому ты носишь голову на плечах. Никаких скрытых мотивов, Трисс. Только это. Уясни.

Кин неосторожно шевельнул коленом. Столик пошатнулся. Трисс правой рукой придержал… придержала пепельницу, левой переместила… переместил салфетницу подальше от края. Одновременно.

— Ваши планы на будущее? — свернув трубочкой флаер с рекламой коктейля-новинки, он подсунул его вампиру под нос на манер микрофона.

— Намерены строить карьеру?

— Без комментариев, — в том же тоне ответила… ответил вампир.

— Из вежливости можешь и мне такой же вопрос задать.

Ему не нравилось, что Трисс держится так, будто всё идёт замечательно. Нормальный вампир уже ощерился бы в ответ на подначивания. Слабый бы задёргался. Септембер Трисс вроде как забавлялся. Забавлялась.

— Людям не стоит строить долгосрочные планы.

— Бессмертие — понятие относительное. Ну а серьёзно, какое ты там место занимаешь, в этой вашей иерархии? Почём котируется ни то ни сё на вампирском рынке?

— И то, и другое, — благодушно поправила Трисс.

— У меня первый вечер в городе. Не хочется о серьёзном.

— … Сними перчатки, — не выдержал Кин.

— Это у людей как бы невежливо.

— Ты не снял пальто.

«Баба», решил Кин. Так избавляться от предметов гардероба могла только женщина.

Не сводя взгляда с вампира, он выпростал руки из рукавов и спустил пальто до поясницы.

— Хорошее начало, — кивнула… кивнул вампир.

— Полчаса, — напомнил Кин.

Его отвлекла музыка. Совсем рядом, благодаря причудам здешней акустики казалось — чуть не над ухом, зазвучала песня. Кину не нужно было напрягаться, чтобы вспомнить название— «Sealed With A Kiss». Она страшно нравилась матери. Отец считал и музыку, и слова, и певца слащавой дрянью. Мать ставила пластинку чуть ни каждый раз, когда оставалась одна дома. Сборник «Золотые шестидесятые». Других версий она не признавала, кроме, разве что, Винтона. Особенно досталось Доновану, который «испохабил песню» и«любовался собой, как, прости Господи, педик». На слове «нежно» проигрыватель спотыкался. Кин всегда страстно надеялся, что пластинку заест.

Неожиданный выбор музыки для такого заведения.

— А перед началом праздника вы случайно никого не отправили на тот свет?

— Не стоит демонизировать. Об этом мне ничего не известно.

Жара. Перед домом играют в мяч. Раскалённый асфальт. Окно кухни выходит на пожарную лестницу. Она раскалилась от солнца. Её ржавые полосы перечёркивают его как тюремная решётка.

Кин попытался избавиться от картинки. Она не уходила. Наверное, из-за песни, набиравшей громкость.

На кухне пахнет подкисшим молоком. Этот запах поселяется тут с марта и остаётся до октября. Сейчас его почти заглушает запах жжёного сахара. Это значит, что на прикрытом салфеткой противне — горка неказистого печенья. Другая выпечка у матери получается лучше, но ей редко охота с этим возиться. Даже от уже давно выключенной плиты шибает жаром. В середине лета и без того духота ужасная. Оконная рама остаётся поднятой круглые сутки. Вместо свежести на кухню проникает тополиный пух, ругань соседей сверху и запах плавящегося асфальта. Прохладнее всего в подъезде и на заднем дворе.

Перед домом пыльная площадка. Как дыра от выбитого зуба. Ещё несколько месяцев назад там торчала старая шестиэтажка. Близнец их дома. Её снесли. Стало светлее и до сих пор не привыкнуть, что теперь напротив ничего нет. На расчищенном участке пока не строят. Клубы пыли с него разносит по всему кварталу. Новенькая железная сетка обрастает лоскутами объявлений, упорхнувшими полиэтиленовыми пакетами и презервативами.

— Это что — и всё? Святые небеса, уговаривать поесть!

На столе четыре тарелки с тушёными овощами. Та, что перед ним, имеет отметину — слепое пятно на оранжевом ободе. Она уже наполовину пуста.

Он согласен с отцом. Песня слишком приторная.