Still life

От неё всё вокруг становится шестидесятыми. Платье у матери под стать песне. Она обожает те времена. Потому что тогда всё было настоящий шик, а она жила как королева и работала в большом магазине. В квартире полно хлама из шестидесятых и семидесятых. Во-первых, потому что жалко выбрасывать, во-вторых, потому что это экономно. Платье розовое, помада алая. У матери сентиментальное настроение. Он это терпеть не может. В эти моменты она усаживается напротив и начинает откровенничать. Или притворяться, что снова юная. На краю мойки маленькое блюдце. Это значит, что мама выкурила тайком сигаретку, пока никого не было дома.

— Неужели я всех должна по сто раз звать? Зачем я тогда готовлю? Лоооора! Можете хоть раз пожрать без уговоров?

Все сразу за столом бы и не поместились, так что мать лукавит. Она вылавливает их по очереди. Тарелка отца ещё чистая. Он должен вернуться с работы только через час. Через час на улице будет уже хорошо. Палящее солнце начнёт сдаваться.

Пока оно светит есть совсем не хочется. Особенно подгоревшее печенье.

«Не… не… нежно» — запинается певец.

—..Ох, какой всё-таки голос! И сам душка.

Последнее относится к блеющему Хайланду.

Мама мурлычет мелодию, прикрыв глаза. Самое время сбежать на улицу, к тёплой тени, крапиве и битому кирпичу. Пока она не начала подпевать, копируя жесты звёзд из телика. От кухни к двери на свободу двадцать шагов. По стене, чуть выше метра от пола, тянется тёмная полоса — след от руки. Ночью так удобнее добираться до своей комнаты, чтоб не споткнуться о разбросанную обувь и прочее барахло, днём — интереснее. Полоса — рельсы метро, а пальцы становятся быстрым поездом. Он идёт по коридору, и запах тушёных овощей оставляет на нём липкую плёнку.

Кин рванул из картинки, как из колодца с осклизлыми стенками. Перед глазами по-прежнему маячила стенка с тёмной полосой. Песня беспрепятственно расползлась по всей квартире.

… край стола упирался ему в живот. Трисс наклонилась к нему. Никто не обращал на них внимания. Никто не считал близкий контакт опасным. Кин попытался пошевелиться и не смог. Он как будто ещё не освоил собственное тело. И даже когда Трисс разомкнул… разомкнула… губы и клыки холодком обожгли шею, ему не удалось отстраниться. Затем случилась боль. Одна, а за ней другая. Непривычная. Кин подумал о яде. Трисс пил — пила — маленькими глотками, без спешки и без жадности. Почти деликатно. Он (она… они… не удерживали Кина — их руки неподвижно лежали на столе.

Руки как руки.

Средние.

Перчатки были аккуратно сложены рядом.

Кровь покидала тело так же, как в больнице, когда её берут на анализ из вены. Только там поршень шприца оттягивают равномерно и без перерывов. Здесь было — глоток-пауза-всё с начала. Кин не верил, что вампир остановится — но это вдруг произошло. А потом клыки Трисс резко рванули вниз. Новая, третья боль залила глаза темнотой.

— Всего хорошего, Джаред Кин.

Он безвольно ткнулся лбом в стол, но всё равно почувствовал, что вампир поднимается. Кин сделал усилие, повернул голову, прижался щекой к прохладной столешнице, сморгнул. Трисс уходили, тая в сигаретном дыму и дурном освещении. С уверенностью красивой женщины. С самодовольством мужчины, получившего что хотел.

Кин закрыл глаза и позволил себе немного полежать. В голове установилась неприятная лёгкость. Тело стало где-то далеко. Шею жгло. Сколько крови он потерял? Быть может, он уже умер. Быть может, просто не чувствует, что у него распорота артерия. Его кусали раньше, но в отчаянной борьбе — причём отчаянно оборонялись как раз вампиры. Сейчас же его поимели, как глупую старшеклассницу, которая даже не пыталась удержать подол. Какой отстой.

Никто не спохватится, если он тут умрёт. До тех пор, пока заведение не закроется и кто-нибудь не попробует его растормошить. Нужно сосредоточиться и встать. Хотя бы сесть. А там как пойдёт. Или подать знак. Люди вокруг болтали, хвалились друг перед другом, потягивали коктейли. Они смотрели друг на друга и не смотрели по сторонам.

Встать оказалось не так сложно, как он предполагал. Сложно оказалось стоять. Поэтому он пошёл. Хорошо, что столик был недалеко от закутка с туалетами и лестницы. Кин ухватился за стенку. Под пальцами протестующее скрипнула засаленная бумага. Перед глазами разбежались красные круги. Было самое время падать. Из чистого упрямства он бросил себя вперёд. В ушах шумело. Узкий коридор пульсировал, сжимаясь и разжимаясь. Он продолжал передвигать ноги. Хорошо бы вспомнить, как быстро действует яд двойственных. Как он вообще действует. Не вспоминалось. Отчаянно нужна была ледяная вода. Это Кин чуял нутром. Туалет мерцал красной фигуркой-леденцом на двери. Он решил, что это будет его ориентир. Рядом с дверью висел винтажный жестяной почтовый ящик и огнетушитель. Кин забарабанил в дверь. Изнутри рявкнули. Он снова забарабанил. Вышел вразвалочку парень.