Снег и ветер. На морском берегу стоят двое. Он — доблестный рыцарь, белая кость, голубая кровь…
Добавить в моё избранное
38 мин, 9 сек 3160
Она — невеста дьявола, черное сердце, дурной глаз… Он — палач. Она — его жертва. Обоюдоострый меч уже занесен над ее головой. Вот-вот — и все пойдет как обычно, ведь «божьему псу» невпервой расправляться с ведьмой. Но… Заклятье невиданной силы во мгновение ока все изменяет: теперь уже он — кукла в ее руках. Ему не сможет помочь никто, даже возлюбленная, красавица с огненно-рыжими волосами. Ей тоже предстоит стать куклой в этой колдовской, пронизанной страстью игре и принять участие в чудовищной подмене..
Жизнь перестает быть жизнью, а смерть — смертью. Воздаяние и нерастраченная нежность занимают их место. А еще — безумие. Безумие человека, который ради слепой веры предает самое главное — красоту.
В темноте закричала женщина. Закричала отчаянно и безнадежно. Так кричат, когда ничего другого не остается.
От этого крика рупрехт проснулся.
Поправил плащ на плече, пощупал меч — на месте ли.
Осмотревшись, увидел, что лошадь вывезла к морю.
Ехал вдоль берега, покуда не увидел небольшой каменный дом под черепичной крышей. Подумал: кто может жить в этой глуши? Разве, рыбак. Но не увидел ни лодки, ни рыбацких сетей.
И решил: спрошу.
Направил, было, коня к дому, но тут старая рана напомнила о себе. И в тот же миг боль исказила лицо его. И он впился в грудь свою. И пальцы его побелели.
Когда же боль стихла, развернул коня. Поехал от берега прочь.
В этот осенний ветреный день женщина бродила по каменистому берегу моря.
Вся в черном. В черном платье. С черной вуалью.
Прижимала к груди сверток, качала из стороны в сторону. Мурлыкала колыбельный мотив. Имя ей было хлоя.
Но вот подошла к дому под черепичной крышей.
Рядом с домом торчало из земли, будто рука покойника, сухое дерево. На одной из веток в порывах ветра раскачивался и звенел небольшой колокольчик.
Женщина вошла в дом. (земляной, усыпанный соломой пол, веник у двери, небольшой очаг с тлеющими углями, пара грубо сколоченных стульев, деревянная кровать с подушками и одеялом, окованный железом сундук, пучки трав под потолком; хоть было жилище бедным, всюду царил порядок.) положила сверток на постель. Развернула и достала из него курицу-пеструшку.
Посадила птицу в плетеную из ивовых веток клетушку. Насыпала немного зерна.
Подбросила дров в очаг и вышла на улицу.
Села подле дома на небольшую скамеечку. Стала смотреть как солнце медленно погружается в морскую пучину.
Грезила о лодке, плывущей от заката к берегу. А в лодке — двое отроков: мальчонка с девчушкой. Худые. Голодные. С запавшими от усталости и жажды глазами. Грезила, как прибьет лодку к берегу, как прыгнут дети в воду по пояс, как выйдут на сушу, побредут уставшие — вот-вот упадут — к ее хижине. Скажут, плача: тетенька, накорми, обогрей!
И губы женщины дрогнули чуть заметной улыбкой… Но видение исчезло, растаяло, испарилось.
И снова море стало пустым. И снова солнце стало холодным.
Была она молода и красива. Имела волосы рыжие, как огонь. Был ее голос певуч. Именем была анна.
Шла по высокой жухлой траве.
Говорила:
Птицы лучше людей. Птицы красиво поют. Птицы парят высоко. Птицы не воюют. Птицы не воруют. Не грабят. Не насилуют. Не стяжают. Не врут. Не нарушают клятв. Птицы не умеют предавать. Не умеют притворяться. Не завидуют. Вот потому-то птицы парят высоко — подальше от наших грехов. Птицы громко поют — они напоминают нам о простой красоте, которую мы упрямо не желаем замечать. Еще бы — ведь вокруг так много веселья. Нам не до вашего пения, птицы! У нас свои песни! Наши песни получше ваших будут!
Когда же в траве наткнулась на птицу, умолкла.
Склонив голову, долго смотрела на мертвую чайку.
Протянула руку, коснулась пуха на изогнутой шее. И был тот пух мягким и как будто теплым.
Взяла птицу в руки, прижала к груди и медленно побрела к видневшемуся вдалеке замку.
Старик-слуга возле ворот замка стоял. Смотрел на медленно бредущую к замку девушку с рыжими волосами и с чем-то светлым в руках.
Когда анна подошла к воротам, протянула старику чайку.
А сказав: похорони ее, вошла в ворота.
Старик же, взяв неподвижную птицу в свои жилистые руки, смотрел девушке вослед. Его губы растянулись в едва заметной, немного грустной улыбке.
С мертвой птицей в одной руке, с лопатой — в другой старик отходит от замка все дальше и дальше.
Но вот находит местечко, которое кажется ему вполне подходящим.
Бережно уложив птицу в траву, плюнул на руки и вогнал штык лопаты в землю.
Сказал:
Негоже вам, небесным созданьям, гнить в траве, словно падаль. Вы слишком прекрасны… Вот тебе хорошее место. Тихое. Уединенное. Здесь только ветер свистит да травы шумят. Никто не потревожит твой сон.
Жизнь перестает быть жизнью, а смерть — смертью. Воздаяние и нерастраченная нежность занимают их место. А еще — безумие. Безумие человека, который ради слепой веры предает самое главное — красоту.
В темноте закричала женщина. Закричала отчаянно и безнадежно. Так кричат, когда ничего другого не остается.
От этого крика рупрехт проснулся.
Поправил плащ на плече, пощупал меч — на месте ли.
Осмотревшись, увидел, что лошадь вывезла к морю.
Ехал вдоль берега, покуда не увидел небольшой каменный дом под черепичной крышей. Подумал: кто может жить в этой глуши? Разве, рыбак. Но не увидел ни лодки, ни рыбацких сетей.
И решил: спрошу.
Направил, было, коня к дому, но тут старая рана напомнила о себе. И в тот же миг боль исказила лицо его. И он впился в грудь свою. И пальцы его побелели.
Когда же боль стихла, развернул коня. Поехал от берега прочь.
В этот осенний ветреный день женщина бродила по каменистому берегу моря.
Вся в черном. В черном платье. С черной вуалью.
Прижимала к груди сверток, качала из стороны в сторону. Мурлыкала колыбельный мотив. Имя ей было хлоя.
Но вот подошла к дому под черепичной крышей.
Рядом с домом торчало из земли, будто рука покойника, сухое дерево. На одной из веток в порывах ветра раскачивался и звенел небольшой колокольчик.
Женщина вошла в дом. (земляной, усыпанный соломой пол, веник у двери, небольшой очаг с тлеющими углями, пара грубо сколоченных стульев, деревянная кровать с подушками и одеялом, окованный железом сундук, пучки трав под потолком; хоть было жилище бедным, всюду царил порядок.) положила сверток на постель. Развернула и достала из него курицу-пеструшку.
Посадила птицу в плетеную из ивовых веток клетушку. Насыпала немного зерна.
Подбросила дров в очаг и вышла на улицу.
Села подле дома на небольшую скамеечку. Стала смотреть как солнце медленно погружается в морскую пучину.
Грезила о лодке, плывущей от заката к берегу. А в лодке — двое отроков: мальчонка с девчушкой. Худые. Голодные. С запавшими от усталости и жажды глазами. Грезила, как прибьет лодку к берегу, как прыгнут дети в воду по пояс, как выйдут на сушу, побредут уставшие — вот-вот упадут — к ее хижине. Скажут, плача: тетенька, накорми, обогрей!
И губы женщины дрогнули чуть заметной улыбкой… Но видение исчезло, растаяло, испарилось.
И снова море стало пустым. И снова солнце стало холодным.
Была она молода и красива. Имела волосы рыжие, как огонь. Был ее голос певуч. Именем была анна.
Шла по высокой жухлой траве.
Говорила:
Птицы лучше людей. Птицы красиво поют. Птицы парят высоко. Птицы не воюют. Птицы не воруют. Не грабят. Не насилуют. Не стяжают. Не врут. Не нарушают клятв. Птицы не умеют предавать. Не умеют притворяться. Не завидуют. Вот потому-то птицы парят высоко — подальше от наших грехов. Птицы громко поют — они напоминают нам о простой красоте, которую мы упрямо не желаем замечать. Еще бы — ведь вокруг так много веселья. Нам не до вашего пения, птицы! У нас свои песни! Наши песни получше ваших будут!
Когда же в траве наткнулась на птицу, умолкла.
Склонив голову, долго смотрела на мертвую чайку.
Протянула руку, коснулась пуха на изогнутой шее. И был тот пух мягким и как будто теплым.
Взяла птицу в руки, прижала к груди и медленно побрела к видневшемуся вдалеке замку.
Старик-слуга возле ворот замка стоял. Смотрел на медленно бредущую к замку девушку с рыжими волосами и с чем-то светлым в руках.
Когда анна подошла к воротам, протянула старику чайку.
А сказав: похорони ее, вошла в ворота.
Старик же, взяв неподвижную птицу в свои жилистые руки, смотрел девушке вослед. Его губы растянулись в едва заметной, немного грустной улыбке.
С мертвой птицей в одной руке, с лопатой — в другой старик отходит от замка все дальше и дальше.
Но вот находит местечко, которое кажется ему вполне подходящим.
Бережно уложив птицу в траву, плюнул на руки и вогнал штык лопаты в землю.
Сказал:
Негоже вам, небесным созданьям, гнить в траве, словно падаль. Вы слишком прекрасны… Вот тебе хорошее место. Тихое. Уединенное. Здесь только ветер свистит да травы шумят. Никто не потревожит твой сон.
Страница 1 из 11
