Снег и ветер. На морском берегу стоят двое. Он — доблестный рыцарь, белая кость, голубая кровь…
Добавить в моё избранное
38 мин, 9 сек 3161
Когда же углубление было готово, уложил птицу в ямку и осторожно присыпал землей.
А, услыхав стук копыт за спиной, повернулся и увидел уже знакомого нам всадника. Согнулся в почтительном поклоне.
Подъехав, всадник посмотрел на крохотный холмик. — опять птица?
— Да, господин, опять.
Не сказав больше, всадник направился к замку. Однако же его в отличие от молодой госпожи старик взглядом не провожал, но склонился над холмиком и примял землю ладонями.
Сказал: птицы лучше людей.
В один из дней в канун зимы хлоя подошла к сухому дереву, что рядом с домом, отвязала колокольчик, спрятала за пазухой и пошла от дома прочь.
Долго шла куда-то. Шла вдоль берега. Шла вглубь берега.
Подходила к кустам и деревьям, нюхала ветки, пробовала кору на вкус.
Но вот нашла иву. А, отведав коры, сказала: вот ты.
Достала нож и срезала три ветки: одну с севера, одну с юга, одну с запада.
Потом достала колокольчик, привязала к дереву и пустилась в обратный путь.
Когда богатый господин вошел в покои, анна сидела у зеркала и расчесывала волосы.
Он же подошел сзади, крепко взял девушку за плечи. Приблизив лицо к ее волосам, глубоко втянул запах. Коснулся волос лицом. Закрыв глаза от восторга, шепнул: анна… Моя анна… Она же слегка повернув к супругу голову, сказала: послушай, рупрехт, хочу открыть тебе одну тайну… И сказала мужу, что станет отцом.
Он же подхватил ее на руки и стал кружить по комнате. И смеялся. И говорил: анна, мать моих детей.
Потом опустил жену возле кровати. Сел и вжался лицом в ее живот.
А задрав подол бархатного платья, погрузил лицо в рыжие кольца волос. Глубоко вдохнул запах жены.
Развела огонь в очаге. Связала ветки нитью и подвесила подле огня. Хлоя.
Заглянула в клетушку с курицей. А, вытащив яйцо, сказала: умница моя.
Затем насыпала курице зерна, поставила на огонь сковороду, смазала ее кусочком жира, разбила яйцо, пожарила и съела.
Когда же солнце пошло в надир, снова села на лавочку возле дома. И долго сидела, безмолвная, неподвижная, глядя на алый диск. В глазах же ее была тоска.
Лежали в постели, утомленные ласками. Рупрехт и анна. Были волосы их растрепаны, а дыхание учащено.
Она гладила обнаженную грудь его и целовала глубокий шрам под самым сердцем, спрашивала, не болит ли. И слыхала в ответ: бывает.
А еще умоляла сказать, где он был на этот раз и что видел.
Он же говорил, как выехал к морю и видел хижину, но не видел ни лодки, ни сетей.
Она же спросила: не было ли рядом сухого дерева.
А он сказал: было.
Она же сказала, что знает, кто живет в том доме. И рассказала про кухарку, которая была бесплодна, и много лет не могла зачать от мужа, но сходила в тот дом и скоро понесла, ибо в доме на берегу живет колдунья.
Он же ничего не ответил. Но сел на постели. А затем и вовсе — встал и отошел к окну. И долго глядел в даль, думая о своем.
Господь милосердный, откуда такое в сердце томленье. И эта тревога. И страх под левой ключицей. Немало я крови увидел. И боли. И братьев своих по оружью в земле схоронил не мало. В рубцах мое бедное сердце. Покрыто шрамами тело. Устало. В глазах не осталось слез. Но вера моя все крепче: наступит время, когда на земле не сыщешь ни взора темного злого, ни ядовитых подлых слов.
Садовник сорняк вырывает. Бросает в костер, чтоб розы, как звезды, зажглись на кустах… Господь мой, иду к запущенной грядке, чтоб розам легче дышалось.
Откуда же эта тревога и страх под левой ключицей?
С наступлением темноты, когда ветки высохли и стали твердыми и негнущимися, хлоя разложила их на столе, уколола палец иглой и кровью помазала каждую ветку в месте среза.
Сделав так, выложила под лунный свет.
Сама же вернулась в дом, легла в постель, свернулась калачиком и заплакала. Тихо-тихо, тайком от самой себя.
В начале зимы. Это всегда в самом начале зимы. Ночи такие длинные. А снега все еще нет. А плоть съеживается от холода. И не уснуть одной.
Вошед в покои, рупрехт увидал на столе раскрытую книгу. Ту, что читала жена.
Подошел.
Заметил, что солнечный луч, отразившись от зеркала и преломившись через хрустальный кубок, стоявший тут же, и став разноцветным, точно радуга, наискось перечеркнул страницу.
Склонившись над книгой, прочел:
В то утро женщина пекла хлеба. От запаха горячего хлеба проснулись дети ее. Не одеваясь, голопузые подбежали к матери. Дай! И мне! Погодите немного, отвечала та, вот сядете за стол, получите что должно. А ну, бегом одевайтесь, бесстыжие! И дети, вернувшись к своей постели, ибо спали вместе, стали спешно натягивать ветхие свои одежонки. Уже после трапезы, выглянув в окно, отрок сказал: посмотри, мама, к нам кто-то идет!
А, услыхав стук копыт за спиной, повернулся и увидел уже знакомого нам всадника. Согнулся в почтительном поклоне.
Подъехав, всадник посмотрел на крохотный холмик. — опять птица?
— Да, господин, опять.
Не сказав больше, всадник направился к замку. Однако же его в отличие от молодой госпожи старик взглядом не провожал, но склонился над холмиком и примял землю ладонями.
Сказал: птицы лучше людей.
В один из дней в канун зимы хлоя подошла к сухому дереву, что рядом с домом, отвязала колокольчик, спрятала за пазухой и пошла от дома прочь.
Долго шла куда-то. Шла вдоль берега. Шла вглубь берега.
Подходила к кустам и деревьям, нюхала ветки, пробовала кору на вкус.
Но вот нашла иву. А, отведав коры, сказала: вот ты.
Достала нож и срезала три ветки: одну с севера, одну с юга, одну с запада.
Потом достала колокольчик, привязала к дереву и пустилась в обратный путь.
Когда богатый господин вошел в покои, анна сидела у зеркала и расчесывала волосы.
Он же подошел сзади, крепко взял девушку за плечи. Приблизив лицо к ее волосам, глубоко втянул запах. Коснулся волос лицом. Закрыв глаза от восторга, шепнул: анна… Моя анна… Она же слегка повернув к супругу голову, сказала: послушай, рупрехт, хочу открыть тебе одну тайну… И сказала мужу, что станет отцом.
Он же подхватил ее на руки и стал кружить по комнате. И смеялся. И говорил: анна, мать моих детей.
Потом опустил жену возле кровати. Сел и вжался лицом в ее живот.
А задрав подол бархатного платья, погрузил лицо в рыжие кольца волос. Глубоко вдохнул запах жены.
Развела огонь в очаге. Связала ветки нитью и подвесила подле огня. Хлоя.
Заглянула в клетушку с курицей. А, вытащив яйцо, сказала: умница моя.
Затем насыпала курице зерна, поставила на огонь сковороду, смазала ее кусочком жира, разбила яйцо, пожарила и съела.
Когда же солнце пошло в надир, снова села на лавочку возле дома. И долго сидела, безмолвная, неподвижная, глядя на алый диск. В глазах же ее была тоска.
Лежали в постели, утомленные ласками. Рупрехт и анна. Были волосы их растрепаны, а дыхание учащено.
Она гладила обнаженную грудь его и целовала глубокий шрам под самым сердцем, спрашивала, не болит ли. И слыхала в ответ: бывает.
А еще умоляла сказать, где он был на этот раз и что видел.
Он же говорил, как выехал к морю и видел хижину, но не видел ни лодки, ни сетей.
Она же спросила: не было ли рядом сухого дерева.
А он сказал: было.
Она же сказала, что знает, кто живет в том доме. И рассказала про кухарку, которая была бесплодна, и много лет не могла зачать от мужа, но сходила в тот дом и скоро понесла, ибо в доме на берегу живет колдунья.
Он же ничего не ответил. Но сел на постели. А затем и вовсе — встал и отошел к окну. И долго глядел в даль, думая о своем.
Господь милосердный, откуда такое в сердце томленье. И эта тревога. И страх под левой ключицей. Немало я крови увидел. И боли. И братьев своих по оружью в земле схоронил не мало. В рубцах мое бедное сердце. Покрыто шрамами тело. Устало. В глазах не осталось слез. Но вера моя все крепче: наступит время, когда на земле не сыщешь ни взора темного злого, ни ядовитых подлых слов.
Садовник сорняк вырывает. Бросает в костер, чтоб розы, как звезды, зажглись на кустах… Господь мой, иду к запущенной грядке, чтоб розам легче дышалось.
Откуда же эта тревога и страх под левой ключицей?
С наступлением темноты, когда ветки высохли и стали твердыми и негнущимися, хлоя разложила их на столе, уколола палец иглой и кровью помазала каждую ветку в месте среза.
Сделав так, выложила под лунный свет.
Сама же вернулась в дом, легла в постель, свернулась калачиком и заплакала. Тихо-тихо, тайком от самой себя.
В начале зимы. Это всегда в самом начале зимы. Ночи такие длинные. А снега все еще нет. А плоть съеживается от холода. И не уснуть одной.
Вошед в покои, рупрехт увидал на столе раскрытую книгу. Ту, что читала жена.
Подошел.
Заметил, что солнечный луч, отразившись от зеркала и преломившись через хрустальный кубок, стоявший тут же, и став разноцветным, точно радуга, наискось перечеркнул страницу.
Склонившись над книгой, прочел:
В то утро женщина пекла хлеба. От запаха горячего хлеба проснулись дети ее. Не одеваясь, голопузые подбежали к матери. Дай! И мне! Погодите немного, отвечала та, вот сядете за стол, получите что должно. А ну, бегом одевайтесь, бесстыжие! И дети, вернувшись к своей постели, ибо спали вместе, стали спешно натягивать ветхие свои одежонки. Уже после трапезы, выглянув в окно, отрок сказал: посмотри, мама, к нам кто-то идет!
Страница 2 из 11
