Ждать отправления поезда пришлось долго. В этом утомительном ожидании я, кажется, прочитал все газеты, которые купил в ближайшем киоске, на вокзале. И когда он наконец тронулся, то почувствовал на некоторое время какое-то облегчение.
Добавить в моё избранное
36 мин, 4 сек 7050
Его друг Леонардо да Винчи вот этой пропорции дал своё название — «Золотое сечение». Вот я и хочу Вам объяснить саму суть этого соотношения, этой пропорции, золотого сечения.
За окном вагона дождь усиливался, не давая никакого повода любоваться меняющимися пейзажами, цветущими местами летней природы нашей удивительно прекрасной Бурятии. Ну, а я же готов был узнать для себя что-то новое из области непознанной, и раньше никогда не представлявшей для меня какой-либо интерес, или, может, я имитировал вот эту готовность любопытного слушателя, дабы ненароком не обидеть, в общем-то, этого безобидного пожилого человека, так страстно взявшего на себя роль просветителя. По всему видно было, что не только знания подвигли его к таким размышлениям, но и, возможно, кое-какие воспоминания, раз упомянул советские времена, расцвет застоя, про которых я имел смутное представление. И, кажется, вот эти воспоминания зажгли какой-то живой, трепещущий огонь в глубинах его глаз, идущих от самой души, неведомой мне.
И ударился он для начала в историю, но не советских времён, не расцвета застоя, а более раннюю, обширную и, даже, древнюю. И всё вокруг этой пропорции, этого золотого сечения. Египетские пирамиды, Парфенон, этрусская керамика, древнегреческие вазы, оружие, вся утварь из гробницы Тутанхамона, в общем, всё ценное и сокровенное из всего этого античного мира и не только. И средние века он тоже затронул, творения зодчих, художников и всяких разных мастеров, включая и знаменитых Страдивариуса, Амати, Гварнери и других. Всё говорило об их знании секретов геометрии, вот этой золотой пропорции, вот этого замечательного соотношения. И я полностью доверял ему, его утверждениям, ибо в этой области у меня действительно были пробелы, которые явно проявились сейчас, во время его рассказа. Раньше такого и не было, потому удивлялся истинным способностям древних. Удивлялся всегда красоте их сооружений, творений, хотя в их времена не было никаких машин, ракет, поездов, самолётов, персонального компьютера, мобильника, цифровых фотоаппаратов, цифрового телевидения и много, много другого. А он продолжал тем временем посыпать на мою голову всякие термины, обозначения, понятия, не встречавшиеся никогда в моей столь юной жизни: «объединение совершенного разума и абсолютной истины», «инвариант — как неизменная, постоянная величина», «электрическая активность мозга», «мозговые волны» и так далее. Хорошо, что он не только посыпал мою бедную голову этими, слишком для меня разумными выражениями, но и удосуживался, всё-таки, хоть как-то объяснять их. Я же в свою очередь старался, по мере возможности, вникать во всё это. То ли найдя во мне нужного собеседника, то ли войдя в столь знакомое русло, мой попутчик разошёлся, как говорят, не на шутку. Он весь так и сиял, что не замедлило, наверное, сказаться и на мне. А это, видать, только и добавило ему куражу. Во всяком случае, вот такая неожиданная эмоциональная возвышенность, несмотря на то, что он так и не повышал своего тихого голоса, придавали всему его тону некую магическую основу.
— Всё в особенностях нашего мозга. Вот покажите собаке или кошке, да хоть любому представителю фауны какую-нибудь выдающуюся картину какого-нибудь гениального художника, да хоть ту же «Джоконду» Леонардо да Винчи, они ведь даже ухом не поведут. Им будет всё равно, лишь бы только поесть, утолить голод. А у человеческого мозга, обладающего бесценным даром природы в форме разума, свои особенности, свои, можно сказать, тайны, до которых всемогущая наука ещё не достучалась, — всё так же тихо, но с явным пылом продолжал он вот эту, неожиданную в такой обстановке, лекцию.
— Но я смотрел в учебнике вот эту «Джоконду». И не только я. И никто из нас сильно такого не находил в этой картине. Хотя, как я знаю, она может стоить бешеных денег, десятки, а, может, и сотни миллионов долларов, — пытался то ли возразить, то ли выразить своё, а может и не только своё, мнение по поводу этого.
То, что произошло дальше, так обескуражило меня своей неожиданностью перемены, быстротой метаморфозы, что я сильно сожалел о только что сказанном. Лицо его побледнело, дыхание перехватило. Вот-вот и опрокинется без чувств. Но, к счастью, этого не произошло. Спустя некоторое время состояние его, кажется, пришло, уместилось в норму. Он немного откашлялся и продолжил дальше просвещать меня, такого тёмного, в этой области:
— Я понимаю, понимаю. Сейчас другое, совсем другое. Да и не в этом дело. Потому что, и это общепризнанно, никакая репродукция, никакая копия не передаёт сотую, даже тысячную долю того, гипнотизирующего, я бы сказал, волшебного очарования, которое льётся как мощный поток воды прямо на тебя с самого оригинала, с картины, которую произвёл на свет сам великий Леонардо да Винчи. Это я говорю, что сам когда-то видел вот этот выдающийся оригинал в Лувре. Да, да, я бывал в Париже, но только один раз. Приехать в Париж и не побывать в Лувре, то это… не знаю, как и сказать тебе.
За окном вагона дождь усиливался, не давая никакого повода любоваться меняющимися пейзажами, цветущими местами летней природы нашей удивительно прекрасной Бурятии. Ну, а я же готов был узнать для себя что-то новое из области непознанной, и раньше никогда не представлявшей для меня какой-либо интерес, или, может, я имитировал вот эту готовность любопытного слушателя, дабы ненароком не обидеть, в общем-то, этого безобидного пожилого человека, так страстно взявшего на себя роль просветителя. По всему видно было, что не только знания подвигли его к таким размышлениям, но и, возможно, кое-какие воспоминания, раз упомянул советские времена, расцвет застоя, про которых я имел смутное представление. И, кажется, вот эти воспоминания зажгли какой-то живой, трепещущий огонь в глубинах его глаз, идущих от самой души, неведомой мне.
И ударился он для начала в историю, но не советских времён, не расцвета застоя, а более раннюю, обширную и, даже, древнюю. И всё вокруг этой пропорции, этого золотого сечения. Египетские пирамиды, Парфенон, этрусская керамика, древнегреческие вазы, оружие, вся утварь из гробницы Тутанхамона, в общем, всё ценное и сокровенное из всего этого античного мира и не только. И средние века он тоже затронул, творения зодчих, художников и всяких разных мастеров, включая и знаменитых Страдивариуса, Амати, Гварнери и других. Всё говорило об их знании секретов геометрии, вот этой золотой пропорции, вот этого замечательного соотношения. И я полностью доверял ему, его утверждениям, ибо в этой области у меня действительно были пробелы, которые явно проявились сейчас, во время его рассказа. Раньше такого и не было, потому удивлялся истинным способностям древних. Удивлялся всегда красоте их сооружений, творений, хотя в их времена не было никаких машин, ракет, поездов, самолётов, персонального компьютера, мобильника, цифровых фотоаппаратов, цифрового телевидения и много, много другого. А он продолжал тем временем посыпать на мою голову всякие термины, обозначения, понятия, не встречавшиеся никогда в моей столь юной жизни: «объединение совершенного разума и абсолютной истины», «инвариант — как неизменная, постоянная величина», «электрическая активность мозга», «мозговые волны» и так далее. Хорошо, что он не только посыпал мою бедную голову этими, слишком для меня разумными выражениями, но и удосуживался, всё-таки, хоть как-то объяснять их. Я же в свою очередь старался, по мере возможности, вникать во всё это. То ли найдя во мне нужного собеседника, то ли войдя в столь знакомое русло, мой попутчик разошёлся, как говорят, не на шутку. Он весь так и сиял, что не замедлило, наверное, сказаться и на мне. А это, видать, только и добавило ему куражу. Во всяком случае, вот такая неожиданная эмоциональная возвышенность, несмотря на то, что он так и не повышал своего тихого голоса, придавали всему его тону некую магическую основу.
— Всё в особенностях нашего мозга. Вот покажите собаке или кошке, да хоть любому представителю фауны какую-нибудь выдающуюся картину какого-нибудь гениального художника, да хоть ту же «Джоконду» Леонардо да Винчи, они ведь даже ухом не поведут. Им будет всё равно, лишь бы только поесть, утолить голод. А у человеческого мозга, обладающего бесценным даром природы в форме разума, свои особенности, свои, можно сказать, тайны, до которых всемогущая наука ещё не достучалась, — всё так же тихо, но с явным пылом продолжал он вот эту, неожиданную в такой обстановке, лекцию.
— Но я смотрел в учебнике вот эту «Джоконду». И не только я. И никто из нас сильно такого не находил в этой картине. Хотя, как я знаю, она может стоить бешеных денег, десятки, а, может, и сотни миллионов долларов, — пытался то ли возразить, то ли выразить своё, а может и не только своё, мнение по поводу этого.
То, что произошло дальше, так обескуражило меня своей неожиданностью перемены, быстротой метаморфозы, что я сильно сожалел о только что сказанном. Лицо его побледнело, дыхание перехватило. Вот-вот и опрокинется без чувств. Но, к счастью, этого не произошло. Спустя некоторое время состояние его, кажется, пришло, уместилось в норму. Он немного откашлялся и продолжил дальше просвещать меня, такого тёмного, в этой области:
— Я понимаю, понимаю. Сейчас другое, совсем другое. Да и не в этом дело. Потому что, и это общепризнанно, никакая репродукция, никакая копия не передаёт сотую, даже тысячную долю того, гипнотизирующего, я бы сказал, волшебного очарования, которое льётся как мощный поток воды прямо на тебя с самого оригинала, с картины, которую произвёл на свет сам великий Леонардо да Винчи. Это я говорю, что сам когда-то видел вот этот выдающийся оригинал в Лувре. Да, да, я бывал в Париже, но только один раз. Приехать в Париж и не побывать в Лувре, то это… не знаю, как и сказать тебе.
Страница 2 из 10
