Огромный черный жук влетел в окно и приземлился на белоснежный халатик молоденькой медсестры Анюты. Аккурат на грудь. Она сидела за столом, вся освещенная утренним солнцем, и перебирала очень старые истории болезней.
Добавить в моё избранное
31 мин, 36 сек 11894
— словно кошки заскребли.
— Аня, вы знаете, у моей матушки есть чудодейственная мазь. Она сама ее делает, из каких-то трав, я особо не вникал. Она довольно быстро заживляет раны. Я вам ее обещаю раздобыть, хорошо? Только больше не плачьте. А теперь давайте я отвезу вас домой, и дам вам отдых на пару дней. Ну, пойдемте.
Всю дорогу в машине она молчала. И уже у самого ее дома почти шепотом произнесла:
— А вы знаете, Аркадий Львович, а ведь он не псих, этот Репин… — Не псих? А кто же?
— Он, перед тем, как напасть на меня, кое-что сказал. Только не пойму, откуда он это знает.
— А именно?
— «Не ходи больше в архив, не копай мне яму, а то и тебе, и ему не поздоровится!». Ну скажите, ведь он не мог знать об этом, ведь правда? Тогда откуда же… Аркадий Львович остановил машину, сердце у него забилось сильнее.
— Представьте себе, что это просто совпадение, набор слов, не более. И успокойтесь.
Он проводил ее до самой квартиры и пожелал спокойно ночи. И после того, как захлопнулась дверь, медленно, в раздумье, вышел из подъезда, и потом еще долго сидел в машине. Он практически не спал две ночи, но это ерунда. В мысли его смутно закрадывалось что-то нехорошее, предчувствие чего-то неотвратимого, неизбежного. Все смешалось в одном котле: этот дурной сон, и инцидент с Аней, слова Петра Репина, и… Интуиция выдала ему слова, тисненные черным на чистом белом листе: «Виноваты эти архивные бумаги». Которые он разворошил, как средневековую заразу. Перед глазами встало название его диссертации: «Одержимость». Все это, конечно, смешно и не смешно. Мне тридцать пять лет, я почти доктор наук, двадцать первый век, черт побери… Он дал по газам и поехал домой.
Старый профессор, его отец, не спал — в его кабинете горел свет. И как только Аркадий Львович стукнул дверью, тот вышел ему навстречу.
— Что происходит, сынок?— взволнованно спросил он.
— Проблемы на работе? Может, нужно помочь, проконсультировать — ты обращайся, я с превеликим удовольствием.
— Да нет, папа, все хорошо, я сам. Ложись спать, доброй ночи.
Весь остаток ночи он не спал. С детства он было материалистом, с роду не верил ни в какую бесовщину. Он лежал в почти темной комнате; было лето, деревья за окном почти закрывали полную луну. Изредка ветер, качая ветки, приоткрывал ее, как большой зоркий глаз. И тогда она словно обшаривала комнату, в поисках чего-то тайного. Все это стало раздражать доктора, он не мог заснуть. Вот очередной порыв ветра приоткрыл луну. Она осветила стол со стопкой злополучных бумаг, и доктору показалось, что уголки листов задвигались, хотя форточка была закрыта, и сквозняков в доме не было. Заныло на душе. Не то, чтобы страшно, но вроде как тебя выбили из колеи, и ты играешь по чужим правилам. Он лежал, глядя на кипу бумаг, бумаг, где описана чужая жизнь, дремучая, как ночная чаща, где реальность отсутствует напрочь, где свои ночь и день, звуки и запахи, видения и… Уже погружаясь в дрему, он увидел, что на него смотрит лицо Репина. Словно фотография, приставленная к стопке бумаг на столе. Она оживает и говорит, злорадно так, ядовито-угрожающе:
— Зачем же ты жука раздавил, доктор? Вот тебе за это, получай!
И на столе вдруг загорелась вся бумага, и говорящая фотография вместе с нею. От огня она съеживалась и искажалась, до ужаса уродуя изображение. Рожа смеялась из огня, гримасничала, угрожала всяческими кознями. В ужасе доктор не мог пошевельнуться, наконец, пересилив себя, он подскочил к столу, задрал край скатерти, чтобы погасить пламя, и тут понял, что никакого огня нет. И фотографии никакой нет. И все это ему только кажется.
Тупо глядя на стол, он приходил в себя. Тут что-то с силой ударило по оконному стеклу. Вздрогнув, он обернулся. Это усилившийся ветер трепал верхушку бедного дерева и стучал ветками в окно несчастного доктора. Погодя явно портилась — луны уже не было видно, толстые тучи закрыли ее. Что это было? Что? Доктор и сам начинал сходить с ума.
Прошла неделя. Из новостей было то, что Анечка подала заявление на расчет. Аркадий Львович, видя, как сильно потрясло ее то жуткое происшествие, без лишних слов подписал его. Теперь ей нужно было отработать один месяц, пока на ее место не подберут другую кандидатуру. Она, словно привидение, тихо сновала по палатам, молча делала уколы и раздавала лекарства. Обычная, рутинная работа. Но было видно, что в ней что-то надломилось, что-то произошло в психологическом плане. В свободные минуты она стояла у коридорного окна на втором этаже, возле ординаторской. На улице шел затяжной дождь. Она водила пальцем по стеклу, пытаясь поймать поток капель, а потом безысходно отстраняла руку от стекла и вздыхала. После того случая улыбающейся ее никто не видел. Но это и понятно. То, что произошло, мало кого не выбило бы из равновесия. Хотя персонал тут был не из слабонервных. Видно было, что девушку что-то гнетет.
— Аня, вы знаете, у моей матушки есть чудодейственная мазь. Она сама ее делает, из каких-то трав, я особо не вникал. Она довольно быстро заживляет раны. Я вам ее обещаю раздобыть, хорошо? Только больше не плачьте. А теперь давайте я отвезу вас домой, и дам вам отдых на пару дней. Ну, пойдемте.
Всю дорогу в машине она молчала. И уже у самого ее дома почти шепотом произнесла:
— А вы знаете, Аркадий Львович, а ведь он не псих, этот Репин… — Не псих? А кто же?
— Он, перед тем, как напасть на меня, кое-что сказал. Только не пойму, откуда он это знает.
— А именно?
— «Не ходи больше в архив, не копай мне яму, а то и тебе, и ему не поздоровится!». Ну скажите, ведь он не мог знать об этом, ведь правда? Тогда откуда же… Аркадий Львович остановил машину, сердце у него забилось сильнее.
— Представьте себе, что это просто совпадение, набор слов, не более. И успокойтесь.
Он проводил ее до самой квартиры и пожелал спокойно ночи. И после того, как захлопнулась дверь, медленно, в раздумье, вышел из подъезда, и потом еще долго сидел в машине. Он практически не спал две ночи, но это ерунда. В мысли его смутно закрадывалось что-то нехорошее, предчувствие чего-то неотвратимого, неизбежного. Все смешалось в одном котле: этот дурной сон, и инцидент с Аней, слова Петра Репина, и… Интуиция выдала ему слова, тисненные черным на чистом белом листе: «Виноваты эти архивные бумаги». Которые он разворошил, как средневековую заразу. Перед глазами встало название его диссертации: «Одержимость». Все это, конечно, смешно и не смешно. Мне тридцать пять лет, я почти доктор наук, двадцать первый век, черт побери… Он дал по газам и поехал домой.
Старый профессор, его отец, не спал — в его кабинете горел свет. И как только Аркадий Львович стукнул дверью, тот вышел ему навстречу.
— Что происходит, сынок?— взволнованно спросил он.
— Проблемы на работе? Может, нужно помочь, проконсультировать — ты обращайся, я с превеликим удовольствием.
— Да нет, папа, все хорошо, я сам. Ложись спать, доброй ночи.
Весь остаток ночи он не спал. С детства он было материалистом, с роду не верил ни в какую бесовщину. Он лежал в почти темной комнате; было лето, деревья за окном почти закрывали полную луну. Изредка ветер, качая ветки, приоткрывал ее, как большой зоркий глаз. И тогда она словно обшаривала комнату, в поисках чего-то тайного. Все это стало раздражать доктора, он не мог заснуть. Вот очередной порыв ветра приоткрыл луну. Она осветила стол со стопкой злополучных бумаг, и доктору показалось, что уголки листов задвигались, хотя форточка была закрыта, и сквозняков в доме не было. Заныло на душе. Не то, чтобы страшно, но вроде как тебя выбили из колеи, и ты играешь по чужим правилам. Он лежал, глядя на кипу бумаг, бумаг, где описана чужая жизнь, дремучая, как ночная чаща, где реальность отсутствует напрочь, где свои ночь и день, звуки и запахи, видения и… Уже погружаясь в дрему, он увидел, что на него смотрит лицо Репина. Словно фотография, приставленная к стопке бумаг на столе. Она оживает и говорит, злорадно так, ядовито-угрожающе:
— Зачем же ты жука раздавил, доктор? Вот тебе за это, получай!
И на столе вдруг загорелась вся бумага, и говорящая фотография вместе с нею. От огня она съеживалась и искажалась, до ужаса уродуя изображение. Рожа смеялась из огня, гримасничала, угрожала всяческими кознями. В ужасе доктор не мог пошевельнуться, наконец, пересилив себя, он подскочил к столу, задрал край скатерти, чтобы погасить пламя, и тут понял, что никакого огня нет. И фотографии никакой нет. И все это ему только кажется.
Тупо глядя на стол, он приходил в себя. Тут что-то с силой ударило по оконному стеклу. Вздрогнув, он обернулся. Это усилившийся ветер трепал верхушку бедного дерева и стучал ветками в окно несчастного доктора. Погодя явно портилась — луны уже не было видно, толстые тучи закрыли ее. Что это было? Что? Доктор и сам начинал сходить с ума.
Прошла неделя. Из новостей было то, что Анечка подала заявление на расчет. Аркадий Львович, видя, как сильно потрясло ее то жуткое происшествие, без лишних слов подписал его. Теперь ей нужно было отработать один месяц, пока на ее место не подберут другую кандидатуру. Она, словно привидение, тихо сновала по палатам, молча делала уколы и раздавала лекарства. Обычная, рутинная работа. Но было видно, что в ней что-то надломилось, что-то произошло в психологическом плане. В свободные минуты она стояла у коридорного окна на втором этаже, возле ординаторской. На улице шел затяжной дождь. Она водила пальцем по стеклу, пытаясь поймать поток капель, а потом безысходно отстраняла руку от стекла и вздыхала. После того случая улыбающейся ее никто не видел. Но это и понятно. То, что произошло, мало кого не выбило бы из равновесия. Хотя персонал тут был не из слабонервных. Видно было, что девушку что-то гнетет.
Страница 3 из 9
