Огромный черный жук влетел в окно и приземлился на белоснежный халатик молоденькой медсестры Анюты. Аккурат на грудь. Она сидела за столом, вся освещенная утренним солнцем, и перебирала очень старые истории болезней.
Добавить в моё избранное
31 мин, 36 сек 11897
На пенсию, значит, вышла рано — в сорок пять лет. Ну, баба еще молодая, куда податься? Тут ее родственники зовут приехать срочно в Белоруссию. Дед там у нее помирать собрался, ее хочет видеть. Любимая внучка. Деду тогда за девяносто было. Он из семьи польских ксендзов, ну поп по-ихнему. Ну, она и поехала.
А вот вернулась оттуда совсем другим человеком. Дед-то ее не простой был, а потомственный колдун. Как же слово такое мудреное, ну оно еще на «артиста» похоже. В голове крутится, а вспомнить не могу.
— Экзорцист. — вставил слово доктор.
— Во, точно! Самый он «зарцист» и есть! А колдуны эти, народ говорит, помирают больно долго, не отпускают их силы нечистые. До тех пор, пока знания свои они не передадут кому-нибудь старшему по рождению. Ну, к примеру, старшей дочери, сыну или старшей внучке. Вот Олимпиада ему и понадобилась. Видать, дед ей и передал дело свое тайное, слово какое. А еще говорят, есть у нее книга молитвенная, со старинными заговорами, только она ее никому не показывает. А то все сразу в колдуны подадутся. Вот один мужик задумал выкрасть книгу-то эту, ну и залез к ней в дом. Нашел место, где она хранилась. Книга та староветхая, в черном кожаном переплете, листы от времени темные и латынью, что ли, прописаны. Ничего он там не понял, конечно. А книга та завернута была в старую шаль, черную с красными цветами. И как только мужик-то, вор, взял да и стал разворачивать, чтоб убедиться, что книга в ней, так и обжег себе руки. Затрясло всего, ладони горят, мочи нет. Закричал он и книгу выронил. Видать, заклятье не ней было, нельзя ей в чужие руки попадать. Ну, на крик все домашние и повставали. Мужик как слепой, по комнате руками шарит-шарит: вдоль стен ходит, а ни двери, ни окна не видит. Значит, комната та от воров заговорена была. Так его Олимпиада и застала. Вон прогнала и зарок наложила: чтоб тряслись руки его до конца жизни. Это, значит, за воровство и коварство его.
— Ну вы прямо все в подробностях знаете, — заметил Аркадий Львович.
— Не то, чтобы в подробностях, а что люди говорят, то вам и пересказываю.
— А возраст «бабули»?
— Да лет ей пятьдесят пять, должно быть.
Доктор хмыкнул: «Бабуля».
— А мастерство возраста не имеет, — ехидно заметила Репина Доктор промолчал.
Он чувствовал, что все больше и больше погружается в нелепейшую авантюру, но не в силах был этому противостоять.
Минут пять ехали молча. Трясло, дорога была плохая. Санитары и Репина смотрели в пол машины с окаменевшими лицами. Аркадий Львович взглянул на Петра. На мгновенье глаза больного сузились, в глубине их сверкнули недобрые молнии злорадства.
-, Львович, ох и любят! Анка вон, дуреха молодая, а хоть и мою сеструху-корову возьми! Ох, баааабы! — и он, вытянув неимоверной длины язык, щелкнул им себя по щеке. Через секунду он вновь тихо и смирно сидел в окружении своих сильных охранников.
Доктора всего передернуло и бросило в пот. В этот же самый миг машина подпрыгнула на большой кочке. Все сидящие в ней разом подскочили.
— Черт, ну и дорога! — первой вышла и оцепенения Репина.
— Аркадий Львович, уж простите, что в такую глушь вас завезла. Вы, наверно, не привыкли по таким дорогам ездить?
Но тот сидел прикипевший к месту. Неужели снова, снова только он один видит и слышит чертовщину? Ведь никто не подал и вида. Не могут же все договориться и так цинично и нагло его разыгрывать? Целый мир против меня? Конечно, нет. Абсурд. Тогда выходит, я схожу с ума?
— Приехали, — сказал водитель.
— Ну и дорога!
Репина велела остановиться на краю села. Там была баня Олимпиады Ильиничны, где она и проводила многие обряды.
В поселке и уважали «бабку», и в то же время за глаза недолюбливали. Кто думал, что у нее капиталов миллионы, просто завидовали. А кто послабонервней, посуеверней, у тех свои доводы: мол, ездят тут всякие, заразу свою возят. Но много было, конечно и благодарных односельчан: кому грыжу заговорила, кому сглаз сняла. Репина пошла «на разведку», как она выразилась, и пропала минут на тридцать. С собой она взяла небольшую сумку, но, нарушив запрет «бабки», все же проболталась:
— Я тут везу разные нужные для обряда вещи: белый мел, новое белое полотенце, две рубахи — черную и белую, банку с крышкой. Вот ведь нельзя рассказывать, может не сработать, а не могу — язык поганый.
Доктор молчал и смотрел на Репина. Тот, как говорится, был «никакой».
«Не мог он мне говорить гадости… Хоть самому к бабке на поклон иди» Вернувшаяся Репина скомандовала:
— Все, Олимпиада ждет. Я и санитары ведем до бани, до двери, там сама с ним сладит. Чай, не впервой, порой таких фруктов к ней везут — не приведи господь! Вы, доктор, будьте с водителем в машине, вокруг не бродите, а мы попозже подойдем. Как она объясняет, у каждого человека свой ангел-хранитель — у кого сильней, у кого слабей, чтоб чужие чего не оттянули.
А вот вернулась оттуда совсем другим человеком. Дед-то ее не простой был, а потомственный колдун. Как же слово такое мудреное, ну оно еще на «артиста» похоже. В голове крутится, а вспомнить не могу.
— Экзорцист. — вставил слово доктор.
— Во, точно! Самый он «зарцист» и есть! А колдуны эти, народ говорит, помирают больно долго, не отпускают их силы нечистые. До тех пор, пока знания свои они не передадут кому-нибудь старшему по рождению. Ну, к примеру, старшей дочери, сыну или старшей внучке. Вот Олимпиада ему и понадобилась. Видать, дед ей и передал дело свое тайное, слово какое. А еще говорят, есть у нее книга молитвенная, со старинными заговорами, только она ее никому не показывает. А то все сразу в колдуны подадутся. Вот один мужик задумал выкрасть книгу-то эту, ну и залез к ней в дом. Нашел место, где она хранилась. Книга та староветхая, в черном кожаном переплете, листы от времени темные и латынью, что ли, прописаны. Ничего он там не понял, конечно. А книга та завернута была в старую шаль, черную с красными цветами. И как только мужик-то, вор, взял да и стал разворачивать, чтоб убедиться, что книга в ней, так и обжег себе руки. Затрясло всего, ладони горят, мочи нет. Закричал он и книгу выронил. Видать, заклятье не ней было, нельзя ей в чужие руки попадать. Ну, на крик все домашние и повставали. Мужик как слепой, по комнате руками шарит-шарит: вдоль стен ходит, а ни двери, ни окна не видит. Значит, комната та от воров заговорена была. Так его Олимпиада и застала. Вон прогнала и зарок наложила: чтоб тряслись руки его до конца жизни. Это, значит, за воровство и коварство его.
— Ну вы прямо все в подробностях знаете, — заметил Аркадий Львович.
— Не то, чтобы в подробностях, а что люди говорят, то вам и пересказываю.
— А возраст «бабули»?
— Да лет ей пятьдесят пять, должно быть.
Доктор хмыкнул: «Бабуля».
— А мастерство возраста не имеет, — ехидно заметила Репина Доктор промолчал.
Он чувствовал, что все больше и больше погружается в нелепейшую авантюру, но не в силах был этому противостоять.
Минут пять ехали молча. Трясло, дорога была плохая. Санитары и Репина смотрели в пол машины с окаменевшими лицами. Аркадий Львович взглянул на Петра. На мгновенье глаза больного сузились, в глубине их сверкнули недобрые молнии злорадства.
-, Львович, ох и любят! Анка вон, дуреха молодая, а хоть и мою сеструху-корову возьми! Ох, баааабы! — и он, вытянув неимоверной длины язык, щелкнул им себя по щеке. Через секунду он вновь тихо и смирно сидел в окружении своих сильных охранников.
Доктора всего передернуло и бросило в пот. В этот же самый миг машина подпрыгнула на большой кочке. Все сидящие в ней разом подскочили.
— Черт, ну и дорога! — первой вышла и оцепенения Репина.
— Аркадий Львович, уж простите, что в такую глушь вас завезла. Вы, наверно, не привыкли по таким дорогам ездить?
Но тот сидел прикипевший к месту. Неужели снова, снова только он один видит и слышит чертовщину? Ведь никто не подал и вида. Не могут же все договориться и так цинично и нагло его разыгрывать? Целый мир против меня? Конечно, нет. Абсурд. Тогда выходит, я схожу с ума?
— Приехали, — сказал водитель.
— Ну и дорога!
Репина велела остановиться на краю села. Там была баня Олимпиады Ильиничны, где она и проводила многие обряды.
В поселке и уважали «бабку», и в то же время за глаза недолюбливали. Кто думал, что у нее капиталов миллионы, просто завидовали. А кто послабонервней, посуеверней, у тех свои доводы: мол, ездят тут всякие, заразу свою возят. Но много было, конечно и благодарных односельчан: кому грыжу заговорила, кому сглаз сняла. Репина пошла «на разведку», как она выразилась, и пропала минут на тридцать. С собой она взяла небольшую сумку, но, нарушив запрет «бабки», все же проболталась:
— Я тут везу разные нужные для обряда вещи: белый мел, новое белое полотенце, две рубахи — черную и белую, банку с крышкой. Вот ведь нельзя рассказывать, может не сработать, а не могу — язык поганый.
Доктор молчал и смотрел на Репина. Тот, как говорится, был «никакой».
«Не мог он мне говорить гадости… Хоть самому к бабке на поклон иди» Вернувшаяся Репина скомандовала:
— Все, Олимпиада ждет. Я и санитары ведем до бани, до двери, там сама с ним сладит. Чай, не впервой, порой таких фруктов к ней везут — не приведи господь! Вы, доктор, будьте с водителем в машине, вокруг не бродите, а мы попозже подойдем. Как она объясняет, у каждого человека свой ангел-хранитель — у кого сильней, у кого слабей, чтоб чужие чего не оттянули.
Страница 6 из 9
