Огромный черный жук влетел в окно и приземлился на белоснежный халатик молоденькой медсестры Анюты. Аккурат на грудь. Она сидела за столом, вся освещенная утренним солнцем, и перебирала очень старые истории болезней.
Добавить в моё избранное
31 мин, 36 сек 11898
Так вот некоторые перетягивают хорошее или дурное от других. Ну, та же баня, к примеру. Вот вымылся в ней больной, а опосля вы вошли — и подцепили чего. Не в смысле гриппа или туберкулеза там, порчу какую, или еще чего. То есть в плане этом… астральном. О, выговорила наконец, слово такое умное! Ну все, мы пошли, с богом!
И Петра Репина с сидящей в нем нечистой силою повели на расправу к «бабке» в баню.
Аркадий Львович читал про этот ритуал. Одержимого ставят в круг, очерченный мелом, одевают в черную рубаху, читают заговоры. Затем сжигают рубаху в печи, а пепел собирают в посуду, закрывают, читают второй заговор. Обливают одержимого святой водою, вытирают новым белым полотенцем и уводят домой. Идут, не оглядываясь, и до следующего утра с ним не разговаривают. Иначе обряд теряет силу. И еще — в этот день не должно быть дождя, он может смыть все заговоренное.
Петра отвели и оставили на попечение «бабки».
Доктор был огорчен, он хотел сам присутствовать при этой «отчитке», но у знахарей свои правила, и «бабка» дала об этом знать через Репину, причем в довольно грубой форме. В своей диссертации ему хотелось бы отвести несколько строк и народной медицине, в частности, теме экзорцизма, но увы.
Четверо мужчин: доктор, два санитара, водитель и одна женщина — Репина, образовав круг, сидели на полянке метрах в пятидесяти от бани и курили. Все молчали. Клуб Курящих Молчунов — мог подумать проходящий мимо.
Прошел час, полтора. Внезапно со стороны бани донесся протяжный, исступленный крик. Все разом вскочили. Санитары побросали сигареты и поспешили было выполнять свою миссию. Репина их резко остановила:
— Не дергайтесь, это нормально, это бес из него выходит я уж какой, господи, раз это слышу.
Те посмотрели на шефа, он тоже дал отбой.
— Бес окаянный — его господь проклял, так он ходит, всем в глаза заглядывает — вселиться хочет, убежище ищет, кто его пригреет. Вот и ищет, у кого ангел-хранитель-то слабый. А потом наглеет и выедает человека живого изнутри, вроде как душу выгоняет, вот человек и сходит с ума или как там это по-научному, не знаю, короче говоря — раздвоение личности.
Аркадия Львовича снова дернуло.
— Да Петя ведь нормальный всегда был. И вот, в поле, а он трактористом работал, фортель выкинул. Мужики говорили: выскочил из идущего трактора и ну бежать к березе на опушке. Те аж рты раззявили. Добежал, полез вверх по дереву. Да так быстро — каскадеры в кино и то так не смогут. Залез наверх — и качается, смеется, кричит мужикам: «Поймал, поймал кошку! Держите ее, щас бросать буду!». А сам — бац — с березы вниз! Ну, сломался, поранился тогда хорошо. Кости-то подлечили, а умишком тронулся. И что с ним сталось?
Еще раз раздался жуткий утробный крик. Всем вновь стало не по себе.
— Вы уверены, что Олимпиаде не нужна помощь? — заволновался доктор.
Таинственно, словно Джоконда, улыбаясь, Репина твердо сказала:
— Нет.
Через полчаса дверь бани открылась. Из нее в чистой новой рубахе вышел Репин. За ним вслед появилась «бабка». Они направились к машине. Лицо Репина выражало такое умиротворение, словно он сто лет держал Землю на плечах, подобно атланту, и вдруг его взяли и внезапно освободили от этой повинности. Доведя Петра до машины, Олимпиада что-то произнесла скороговоркой и провела ладонью по его губам. Очевидно, это был запрет говорить до утра, как и рассказывала Репина.
«Бабка» вовсе не была бабкой. Редкой красоты женщина лет сорока пяти на вид, среднего роста брюнетка с очень выразительным, аристократическим лицом. Чувствовалась ней такая внутренняя сила, что хотелось припасть к ее ногам, словно к статуе древней богини.
Все стояли в оцепенении, разинув рты. Петр сел в машину, санитары встрепенулись и быстро заскочили вслед за ним.
— Думаю, — произнесла вдруг Олимпиада, — конвой ему надолго не понадобится.
Она внимательно посмотрела на доктора, на секунду закрыла и вновь открыла глаза. В них промелькнула тревога.
— Чем же вы так разгневали его? Не один стоит, тьму привел. С вами происходит что-нибудь странное, доктор?
— Боюсь, что да. — ответил Аркадий Львович.
— И даже знаю причину.
— Но не можете себе помочь?
— Боюсь, что да. — так же односложно вновь ответил он.
— И я тебе тоже нравлюсь? — теряя связь с реальностью, услышал он голос знахарки.
Очнулся он от того, что кто-то брызгал ему воду на лицо. Репина улыбалась:
— Ну вот, очухался! Аркадий Львович, что это с вами?
Пришла Олимпиада, прекрасная, как царица Савская.
— Оставьте нас. — велела она Репиной.
— Вас Аркадий Львович величают? Послушайте меня. Репиных с машиной я отпустила. Не переживайте, пациента вашего доставят в клинику, все там хорошо будет. А вот у вас, похоже, большие проблемы.
И Петра Репина с сидящей в нем нечистой силою повели на расправу к «бабке» в баню.
Аркадий Львович читал про этот ритуал. Одержимого ставят в круг, очерченный мелом, одевают в черную рубаху, читают заговоры. Затем сжигают рубаху в печи, а пепел собирают в посуду, закрывают, читают второй заговор. Обливают одержимого святой водою, вытирают новым белым полотенцем и уводят домой. Идут, не оглядываясь, и до следующего утра с ним не разговаривают. Иначе обряд теряет силу. И еще — в этот день не должно быть дождя, он может смыть все заговоренное.
Петра отвели и оставили на попечение «бабки».
Доктор был огорчен, он хотел сам присутствовать при этой «отчитке», но у знахарей свои правила, и «бабка» дала об этом знать через Репину, причем в довольно грубой форме. В своей диссертации ему хотелось бы отвести несколько строк и народной медицине, в частности, теме экзорцизма, но увы.
Четверо мужчин: доктор, два санитара, водитель и одна женщина — Репина, образовав круг, сидели на полянке метрах в пятидесяти от бани и курили. Все молчали. Клуб Курящих Молчунов — мог подумать проходящий мимо.
Прошел час, полтора. Внезапно со стороны бани донесся протяжный, исступленный крик. Все разом вскочили. Санитары побросали сигареты и поспешили было выполнять свою миссию. Репина их резко остановила:
— Не дергайтесь, это нормально, это бес из него выходит я уж какой, господи, раз это слышу.
Те посмотрели на шефа, он тоже дал отбой.
— Бес окаянный — его господь проклял, так он ходит, всем в глаза заглядывает — вселиться хочет, убежище ищет, кто его пригреет. Вот и ищет, у кого ангел-хранитель-то слабый. А потом наглеет и выедает человека живого изнутри, вроде как душу выгоняет, вот человек и сходит с ума или как там это по-научному, не знаю, короче говоря — раздвоение личности.
Аркадия Львовича снова дернуло.
— Да Петя ведь нормальный всегда был. И вот, в поле, а он трактористом работал, фортель выкинул. Мужики говорили: выскочил из идущего трактора и ну бежать к березе на опушке. Те аж рты раззявили. Добежал, полез вверх по дереву. Да так быстро — каскадеры в кино и то так не смогут. Залез наверх — и качается, смеется, кричит мужикам: «Поймал, поймал кошку! Держите ее, щас бросать буду!». А сам — бац — с березы вниз! Ну, сломался, поранился тогда хорошо. Кости-то подлечили, а умишком тронулся. И что с ним сталось?
Еще раз раздался жуткий утробный крик. Всем вновь стало не по себе.
— Вы уверены, что Олимпиаде не нужна помощь? — заволновался доктор.
Таинственно, словно Джоконда, улыбаясь, Репина твердо сказала:
— Нет.
Через полчаса дверь бани открылась. Из нее в чистой новой рубахе вышел Репин. За ним вслед появилась «бабка». Они направились к машине. Лицо Репина выражало такое умиротворение, словно он сто лет держал Землю на плечах, подобно атланту, и вдруг его взяли и внезапно освободили от этой повинности. Доведя Петра до машины, Олимпиада что-то произнесла скороговоркой и провела ладонью по его губам. Очевидно, это был запрет говорить до утра, как и рассказывала Репина.
«Бабка» вовсе не была бабкой. Редкой красоты женщина лет сорока пяти на вид, среднего роста брюнетка с очень выразительным, аристократическим лицом. Чувствовалась ней такая внутренняя сила, что хотелось припасть к ее ногам, словно к статуе древней богини.
Все стояли в оцепенении, разинув рты. Петр сел в машину, санитары встрепенулись и быстро заскочили вслед за ним.
— Думаю, — произнесла вдруг Олимпиада, — конвой ему надолго не понадобится.
Она внимательно посмотрела на доктора, на секунду закрыла и вновь открыла глаза. В них промелькнула тревога.
— Чем же вы так разгневали его? Не один стоит, тьму привел. С вами происходит что-нибудь странное, доктор?
— Боюсь, что да. — ответил Аркадий Львович.
— И даже знаю причину.
— Но не можете себе помочь?
— Боюсь, что да. — так же односложно вновь ответил он.
— И я тебе тоже нравлюсь? — теряя связь с реальностью, услышал он голос знахарки.
Очнулся он от того, что кто-то брызгал ему воду на лицо. Репина улыбалась:
— Ну вот, очухался! Аркадий Львович, что это с вами?
Пришла Олимпиада, прекрасная, как царица Савская.
— Оставьте нас. — велела она Репиной.
— Вас Аркадий Львович величают? Послушайте меня. Репиных с машиной я отпустила. Не переживайте, пациента вашего доставят в клинику, все там хорошо будет. А вот у вас, похоже, большие проблемы.
Страница 7 из 9
