— Пан Ховански! Пан Ховански! Войцех Ховански обернулся.
Добавить в моё избранное
8 мин, 50 сек 3695
— Пан Ховански, у вас выпало!
Соседка Войцеха — женщина средних лет, имени которой Ховански не знал по той просто причине, что оно его никогда не интересовало, протягивала ему палку его любимой краковской.
— Дякуем, пани… эммм…
— Войцеху стало немного стыдно, оттого что соседка ему помогла, а он даже ее имени-фамилии не знает.
— Новицка, Катя Новицка — представилась женщина.
— Очень приятно, пани Новицка!
— Войцех аккуратно взял руку соседки, которую та протянула ему для рукопожатия и старомодно поцеловал ее.
— Взаимно, пан Ховански! — пани Новицка слегка зарделась, но тут же преодолела легкое смущение и сказала — Не разбрасывайтесь краковской. Она, говорят, нынче недешева!
— Обещаю, больше не буду!
— Войцех улыбнулся — Дякуем еще раз, Пани Новицка! Я побежал. Пан Юденич не любит опоздунов!
Ховански оглядел со всех сторон колбасу.
— Как хорошо, что ее теперь делают в защитной пленке! — сказал он сам себе, отряхнул с упаковки небольшие пятна грязи от падения на тротуар и спрятал колбасу в пакет. Не успел он пройти и десятка шагов, как снова услышал крик Новицкой:
— Пан Ховански! Она опять! Вы же обещали не разбрасываться колбасой!
И верно — колбаса снова красовалась на мостовой.
— Дякуем!
— Ховански засмеялся и хотел было опять засунуть краковскую в пакет, но заметил, что в пакете — большая дырка.
— Вот же я недотепа — пробормотал Войцех себе под нос и кое-как запихав колбасу в карман пальто побежал к автобусной остановке, придерживая карман, чтобы его любимая краковская, не дай Боже, не выпала снова.
Войцех жил в небольшом городке под Краковом и работал в местной газете с гордым названием «Caly Swiat» что для городка с населением менее десятка тысяч человек звучало довольно нелепо. Но — пан Юденич любил все громкое. Краковскую Ховански таскал с собой на работу потому, что хотя в офисе и был неплохой буфет, есть там было слишком дорого, а дела у него шли не очень. Вот и сегодня, стоило ему переступить порог родимого издательства, как пан Юденич тут же включил свой рупор:
— Пан Ховански, черт вас побери! Где Вас носит! У нас тут происшествие — авария на улице Пилсудского! Автобус перевернулся, трех пассажиров задавило насмерть! Живо за машинку! Печатаем на передовицу!
Войцех послушно сел за стол и набрал заголовок: «Авария на улице Пилсудского». Пан Юденич недовольно поцокал языком и снова завел шарманку:
— Ай-яй-яй! И за что я только плачу Вам злотые, Ховански! У вас что, в институте было? Тройки? Ну кто, скажите мне, святого Йозефа ради, кто пишет ТАК о сенсации!
— Тоже мне — сенсация — промямлил под нос Ховански. К его счастью, начальник не услышал.
— Целый лист — в мусорную корзину! Вы у нас лесопосадки из своего кармана оплачиваете, Ховански? — пана Юденича прорвало, как фонтан, который уличные мальчишки заткнули кое-как пробкою, а пробку-то и выбило.
— А как, по-Вашему надо? — спросил Войцех, надеясь хоть как-то прекратить этот поток сердитого красноречия.
— А вот так. Печатай — пьяный в три жопы водитель автобуса сшибает грузовик на полном ходу! От водки — ум короткий! — бодро продиктовал Юденич «сенсационный» заголовок.
— А дальше, Ховански, сам! Учись, студент! — начальник отвернулся и пошел в сторону своего кабинета — Выйдет плохо опять — плакали твои злотые, как тевтонцы при Грюнвальде!
Пан Юденич захлопнул дверь кабинета, оставив горе-журналиста наедине с самым действенным орудием массового поражения — печатной машинкой.
Но, увы, Ховански был пацифистом, и статья у него вышла из рук вон плохо. Хоть виноват в этом был вовсе не он, а его давний недуг, которым бедный Войцех заразился еще во времена работы секретарем — канцелярит, пан Юденич урезал зарплату почему-то именно ему.
Конечно, такое печальное событие заставит любого унывать и Войцех не стал исключением.
— Я достоин большего! Юденич! Что он знает вообще о журналистике? Я всего лишь правдиво освещаю факты! Разве авария — сенсация? Такие аварии в том же Кракове по сорок штук на дню случаются! И люди мрут, как мухи, в сказке братьев Гримм! — говорил себе журналист, сидя на кухне своей однушки и прихлебывая из оранжевой фарфоровой чашки в горошек — не зря же горошек ушлые британцы назвали polka-dot — дешевый цейлонский чай.
И внутренний голос, дребезжащий как старый граммофон времен Леха Валенсы, отвечал Войцеху:
— Совершенно верно, пан Ховански. Начальство тебя не ценит. Пан Юденич совершенно никудышный журналист, а начальником издательства он стал по протекции, потому что еврей, потому что денежки у него водятся. Так ведь, Войцех?
— Так! — соглашался Ховански.
Голос меж тем продолжал:
— И между прочим, нет ничего зазорного в том, чтобы чуть-чуть, совсем так немножечко ограбить богатых и отдать бедным.
Соседка Войцеха — женщина средних лет, имени которой Ховански не знал по той просто причине, что оно его никогда не интересовало, протягивала ему палку его любимой краковской.
— Дякуем, пани… эммм…
— Войцеху стало немного стыдно, оттого что соседка ему помогла, а он даже ее имени-фамилии не знает.
— Новицка, Катя Новицка — представилась женщина.
— Очень приятно, пани Новицка!
— Войцех аккуратно взял руку соседки, которую та протянула ему для рукопожатия и старомодно поцеловал ее.
— Взаимно, пан Ховански! — пани Новицка слегка зарделась, но тут же преодолела легкое смущение и сказала — Не разбрасывайтесь краковской. Она, говорят, нынче недешева!
— Обещаю, больше не буду!
— Войцех улыбнулся — Дякуем еще раз, Пани Новицка! Я побежал. Пан Юденич не любит опоздунов!
Ховански оглядел со всех сторон колбасу.
— Как хорошо, что ее теперь делают в защитной пленке! — сказал он сам себе, отряхнул с упаковки небольшие пятна грязи от падения на тротуар и спрятал колбасу в пакет. Не успел он пройти и десятка шагов, как снова услышал крик Новицкой:
— Пан Ховански! Она опять! Вы же обещали не разбрасываться колбасой!
И верно — колбаса снова красовалась на мостовой.
— Дякуем!
— Ховански засмеялся и хотел было опять засунуть краковскую в пакет, но заметил, что в пакете — большая дырка.
— Вот же я недотепа — пробормотал Войцех себе под нос и кое-как запихав колбасу в карман пальто побежал к автобусной остановке, придерживая карман, чтобы его любимая краковская, не дай Боже, не выпала снова.
Войцех жил в небольшом городке под Краковом и работал в местной газете с гордым названием «Caly Swiat» что для городка с населением менее десятка тысяч человек звучало довольно нелепо. Но — пан Юденич любил все громкое. Краковскую Ховански таскал с собой на работу потому, что хотя в офисе и был неплохой буфет, есть там было слишком дорого, а дела у него шли не очень. Вот и сегодня, стоило ему переступить порог родимого издательства, как пан Юденич тут же включил свой рупор:
— Пан Ховански, черт вас побери! Где Вас носит! У нас тут происшествие — авария на улице Пилсудского! Автобус перевернулся, трех пассажиров задавило насмерть! Живо за машинку! Печатаем на передовицу!
Войцех послушно сел за стол и набрал заголовок: «Авария на улице Пилсудского». Пан Юденич недовольно поцокал языком и снова завел шарманку:
— Ай-яй-яй! И за что я только плачу Вам злотые, Ховански! У вас что, в институте было? Тройки? Ну кто, скажите мне, святого Йозефа ради, кто пишет ТАК о сенсации!
— Тоже мне — сенсация — промямлил под нос Ховански. К его счастью, начальник не услышал.
— Целый лист — в мусорную корзину! Вы у нас лесопосадки из своего кармана оплачиваете, Ховански? — пана Юденича прорвало, как фонтан, который уличные мальчишки заткнули кое-как пробкою, а пробку-то и выбило.
— А как, по-Вашему надо? — спросил Войцех, надеясь хоть как-то прекратить этот поток сердитого красноречия.
— А вот так. Печатай — пьяный в три жопы водитель автобуса сшибает грузовик на полном ходу! От водки — ум короткий! — бодро продиктовал Юденич «сенсационный» заголовок.
— А дальше, Ховански, сам! Учись, студент! — начальник отвернулся и пошел в сторону своего кабинета — Выйдет плохо опять — плакали твои злотые, как тевтонцы при Грюнвальде!
Пан Юденич захлопнул дверь кабинета, оставив горе-журналиста наедине с самым действенным орудием массового поражения — печатной машинкой.
Но, увы, Ховански был пацифистом, и статья у него вышла из рук вон плохо. Хоть виноват в этом был вовсе не он, а его давний недуг, которым бедный Войцех заразился еще во времена работы секретарем — канцелярит, пан Юденич урезал зарплату почему-то именно ему.
Конечно, такое печальное событие заставит любого унывать и Войцех не стал исключением.
— Я достоин большего! Юденич! Что он знает вообще о журналистике? Я всего лишь правдиво освещаю факты! Разве авария — сенсация? Такие аварии в том же Кракове по сорок штук на дню случаются! И люди мрут, как мухи, в сказке братьев Гримм! — говорил себе журналист, сидя на кухне своей однушки и прихлебывая из оранжевой фарфоровой чашки в горошек — не зря же горошек ушлые британцы назвали polka-dot — дешевый цейлонский чай.
И внутренний голос, дребезжащий как старый граммофон времен Леха Валенсы, отвечал Войцеху:
— Совершенно верно, пан Ховански. Начальство тебя не ценит. Пан Юденич совершенно никудышный журналист, а начальником издательства он стал по протекции, потому что еврей, потому что денежки у него водятся. Так ведь, Войцех?
— Так! — соглашался Ховански.
Голос меж тем продолжал:
— И между прочим, нет ничего зазорного в том, чтобы чуть-чуть, совсем так немножечко ограбить богатых и отдать бедным.
Страница 1 из 3
