— Пан Ховански! Пан Ховански! Войцех Ховански обернулся.
Добавить в моё избранное
8 мин, 50 сек 3696
Так ведь, Войцех?
Войцех немного замялся. Ксёндз в костеле, куда водила журналиста бабушка в детстве, говорил, будто внутренний голос — это голос Пана Бога в человеческой душе, папа называл его совестью, а пан Фрейд, коему Ховански доверял больше, нежели ксёндзу и покойному отцу — громоздким словом «супер-эго». Однако, в одном эти три уважаемых и ныне почивших пана были единогласны — этот голос всегда желает человеку добра.
— Войцех, я тебе добра желаю, ей-Богу — подтвердил голос его мысль.
— Так. Я слушаю — сказал журналист сам себе. Ему было любопытно, что же его лучшая часть — если верить пану Фрейду — а пану Фрейду Ховански верил как себе — сможет ему предложить.
— Войцех, пан Юденич — богатый. Ты — бедный. Мы просто немножко подправим положение дела. Никто ничего не заметит.
— Эта часть моего сознания явно лучше той, которой я пользуюсь. Умнее так уж точно — подумал Войцех, а сам спросил себя:
— А как же мы исправим положение дела?
На что внутренний голос ответил:
— Умный человек, Войцех, отличается от глупого тем, что он не упускает возможности!
С этим пан Ховански охотно согласился и довольный тем, что его «супер-эго» оказалось таким полезным, погасил на кухне свет и отправился спать.
Всю ночь Войцеху снились жужелицы. Они летали по комнате и призывно жужжали: ззззлотые! Ззззлотые! — и кидали на пол монеты.
— Приснится же такое — подумал Войцех, собираясь с утра на работу — впрочем, сон есть осуществление желание, которое в действительности не исполнилось.
Эта фраза из книги пана Фрейда успокоила Хованского, и он отправился трудится на благо Целого Света — и Одной Газеты.
В этот день пан Юденич праздновал юбилей, а поскольку благо родной Польши — просто удивительно, каким патриотом иногда может быть обычный 50-летний еврей — требовало быть на работе, Юденич праздновал юбилей в редакции. В честь праздника начальник решил поднять зарплаты всем сотрудникам, которые, по его мнению, заслуживали такой радости.
Юденич сидел за столом, и, периодически прикладываясь к бутылочке коньяка, подписывал приказы:
— Вильмовскому — по-о-о-вышаем. Карскому — по-о-о-вышаем. Кревскому — по-о-о-вышаем…
Начальник тянул букву «о» как какой-то финн, и подписывал бумагу за бумагой. Войцех понадеялся, что тоже попадет под праздничную«раздачу слонов» но — увы — оставались последние три листка, а пан Юденич так и не назвал его фамилии. К счастью, в этот момент у Юденича закончился коньяк и он, недовольно кряхтя, встал из-за стола и поплелся в коридор — достать из заначки новую бутыль.
— Самое время начать жить лучше! — услышал Ховански у себя в голове голос «супер-эго». В нерешительности он подошел к столу, на котором лежала стопка подписанных приказов — и те самые заветные три листка.
— Войцех, шнелле бите! — внезапно рявкнул голос и Ховански быстро написал на листе свою фамилию, постаравшись максимально подделаться под почерк пана Юденича, а затем всунул лист в стопку подписанных приказов, достал из ящика новый пустой бланк — и неподписанных листов снова стало три.
На следующее утро начальник был немало удивлен, узнав о том, что повысил пану Хованскому зарплату на целых пять тысяч злотых, да еще и выписал премию в такую же сумму.
— Не может быть, черт подери! — бормотал он в недоумении, однако, спорить с подписанным «им же самим» документом не мог.
Так Войцех сделал первый шаг к лучшей жизни.
Теперь Войцех получал достаточно, чтобы позволить себе не только хлеб с маслом, но и кабаносы, осцыпек и даже мазурскую рыбку. Однако, не прошло и месяца, как внутренний голос заявил журналисту:
— Войцех, тебе не кажется, что живешь ты… мягко говоря… не очень?
— Нет уж, я живу весьма даже «очень»! — возразил сам себе Войцех, жуя канапку с подгальской брынзой.
— И это ты называешь «очень»? — голос был явно разочарован.
— А что тебя… то есть… тьфу, меня не устраивает? — поинтересовался Войцех у своего «супер-эго».
— Посмотри, в какой конуре ты живешь! — ответил голос с укоризной — да эту халупу построили, когда еще папа Иоанн Павел не родился!
— Второй? — спросил Ховански.
— Нет, первый! — заявило «супер-эго» безапелляционно.
Журналист хотел засмеяться шутке, которую выдало его сознание, но вдруг понял, что голос говорит серьезно.
Он оглядел свою комнату. Старые, лет 50 не менявшиеся обои в цветочек, из-под которых местами проглядывали куски агиток «Солидарности» облезлая тахта, на которой любили друг друга еще его бабка и дед, занавески, пожелтевшие от времени и приобретшие цвет, как у снега под окнами после Дня Независимости, смятая пачка дешевых папирос — все это он словно увидел впервые. И все это не вызывало решительно никаких добрых чувств.
— Надо что-то менять!
Войцех немного замялся. Ксёндз в костеле, куда водила журналиста бабушка в детстве, говорил, будто внутренний голос — это голос Пана Бога в человеческой душе, папа называл его совестью, а пан Фрейд, коему Ховански доверял больше, нежели ксёндзу и покойному отцу — громоздким словом «супер-эго». Однако, в одном эти три уважаемых и ныне почивших пана были единогласны — этот голос всегда желает человеку добра.
— Войцех, я тебе добра желаю, ей-Богу — подтвердил голос его мысль.
— Так. Я слушаю — сказал журналист сам себе. Ему было любопытно, что же его лучшая часть — если верить пану Фрейду — а пану Фрейду Ховански верил как себе — сможет ему предложить.
— Войцех, пан Юденич — богатый. Ты — бедный. Мы просто немножко подправим положение дела. Никто ничего не заметит.
— Эта часть моего сознания явно лучше той, которой я пользуюсь. Умнее так уж точно — подумал Войцех, а сам спросил себя:
— А как же мы исправим положение дела?
На что внутренний голос ответил:
— Умный человек, Войцех, отличается от глупого тем, что он не упускает возможности!
С этим пан Ховански охотно согласился и довольный тем, что его «супер-эго» оказалось таким полезным, погасил на кухне свет и отправился спать.
Всю ночь Войцеху снились жужелицы. Они летали по комнате и призывно жужжали: ззззлотые! Ззззлотые! — и кидали на пол монеты.
— Приснится же такое — подумал Войцех, собираясь с утра на работу — впрочем, сон есть осуществление желание, которое в действительности не исполнилось.
Эта фраза из книги пана Фрейда успокоила Хованского, и он отправился трудится на благо Целого Света — и Одной Газеты.
В этот день пан Юденич праздновал юбилей, а поскольку благо родной Польши — просто удивительно, каким патриотом иногда может быть обычный 50-летний еврей — требовало быть на работе, Юденич праздновал юбилей в редакции. В честь праздника начальник решил поднять зарплаты всем сотрудникам, которые, по его мнению, заслуживали такой радости.
Юденич сидел за столом, и, периодически прикладываясь к бутылочке коньяка, подписывал приказы:
— Вильмовскому — по-о-о-вышаем. Карскому — по-о-о-вышаем. Кревскому — по-о-о-вышаем…
Начальник тянул букву «о» как какой-то финн, и подписывал бумагу за бумагой. Войцех понадеялся, что тоже попадет под праздничную«раздачу слонов» но — увы — оставались последние три листка, а пан Юденич так и не назвал его фамилии. К счастью, в этот момент у Юденича закончился коньяк и он, недовольно кряхтя, встал из-за стола и поплелся в коридор — достать из заначки новую бутыль.
— Самое время начать жить лучше! — услышал Ховански у себя в голове голос «супер-эго». В нерешительности он подошел к столу, на котором лежала стопка подписанных приказов — и те самые заветные три листка.
— Войцех, шнелле бите! — внезапно рявкнул голос и Ховански быстро написал на листе свою фамилию, постаравшись максимально подделаться под почерк пана Юденича, а затем всунул лист в стопку подписанных приказов, достал из ящика новый пустой бланк — и неподписанных листов снова стало три.
На следующее утро начальник был немало удивлен, узнав о том, что повысил пану Хованскому зарплату на целых пять тысяч злотых, да еще и выписал премию в такую же сумму.
— Не может быть, черт подери! — бормотал он в недоумении, однако, спорить с подписанным «им же самим» документом не мог.
Так Войцех сделал первый шаг к лучшей жизни.
Теперь Войцех получал достаточно, чтобы позволить себе не только хлеб с маслом, но и кабаносы, осцыпек и даже мазурскую рыбку. Однако, не прошло и месяца, как внутренний голос заявил журналисту:
— Войцех, тебе не кажется, что живешь ты… мягко говоря… не очень?
— Нет уж, я живу весьма даже «очень»! — возразил сам себе Войцех, жуя канапку с подгальской брынзой.
— И это ты называешь «очень»? — голос был явно разочарован.
— А что тебя… то есть… тьфу, меня не устраивает? — поинтересовался Войцех у своего «супер-эго».
— Посмотри, в какой конуре ты живешь! — ответил голос с укоризной — да эту халупу построили, когда еще папа Иоанн Павел не родился!
— Второй? — спросил Ховански.
— Нет, первый! — заявило «супер-эго» безапелляционно.
Журналист хотел засмеяться шутке, которую выдало его сознание, но вдруг понял, что голос говорит серьезно.
Он оглядел свою комнату. Старые, лет 50 не менявшиеся обои в цветочек, из-под которых местами проглядывали куски агиток «Солидарности» облезлая тахта, на которой любили друг друга еще его бабка и дед, занавески, пожелтевшие от времени и приобретшие цвет, как у снега под окнами после Дня Независимости, смятая пачка дешевых папирос — все это он словно увидел впервые. И все это не вызывало решительно никаких добрых чувств.
— Надо что-то менять!
Страница 2 из 3
