Вовка всегда был странным парнем, не то чтобы ненормальным — просто другим. Профессорский сынок, рыхлый и неуклюжий — именно таким я представлял Пьера Безухова.
Добавить в моё избранное
8 мин, 50 сек 1760
Он жил в престижной институтской сталинке, у папы была черная Волга и катер на лодочной станции. В первом классе мы с ним из селитры, серы и активированного угля синтезировали порох. В четвертом — сделали, руководствуясь журналом Юный Техник, телескоп и с моего балкона наблюдали в перевернутом виде за бурной жизнью соседней студенческой общаги. В пятом — нарисовали на двойном тетрадном листе порножурнал — по мотивам собственных наблюдений, и изобразили на последней странице кривую роста проституции в СССР, согласно нашим прогнозам параболически рвущуюся вверх в период с 84 по 90-й год. В общем — не ошиблись, но скандал получился знатный. Папа — профессор получил нагоняй по партийной линии, а меня, безотцовщину, перевели в параллельный класс.
Разлука нам не помешала. В 7-м классе мы научились делать деньги на своих идеях — запустили в школе лотерею Спортлото 3 из 16-ти, рисуя билеты под копирку все на тех же тетрадных листках и продавая их по 10 копеек. Спалили нас свои же, когда после пяти тиражей никто так и не выиграл, а мы довольные и счастливые, ходили по школе с полными карманами мелочи. Дело имело общегородской резонанс — ученики лучшей школы в городе извлекают нетрудовые доходы за спиной учителей и парторганизации. На этот раз мне пришлось перейти в другую школу, но и там мне пообещали что девятого класса я не увижу как своих ушей. Вовка же опять вышел сухим из воды, единственный минус — ему запретили со мной общаться — чтобы избежать дурного влияния улицы. На том и разошлись. А потом, году эдак в 87-м его отец исчез. Просто пропал. Поговаривали, что он занимался какой-то секретной тематикой, и его то ли забрали в один из закрытых городков, то ли он сбежал в Америку — все по той же причине. Мать же — преподаватель истории КПСС, родившая его на 40-м году жизни, как-то сразу осунулась, постарела и не дождавшись, пока сын закончит школу, тихонько померла. Как Вован жил до настоящего времени я не знаю, но месяц назад он нарисовался в моем подъезде, изрядно погрузневший, с гнилыми зубами и неряшливо одетый — завозил барахло в убитую однушку на втором этаже. Вещей было не много: диван, пара стульев, отцовский письменный стол — старинный и добротный, куча картонных коробок с тряпьем и книгами да холодильник. Древний, пузатый, ржавый понизу и загаженный тараканами. Грузчиков не было — поэтому я всё так хорошо и запомнил — руками.
— Забегай вечерком, обмоем чем бог послал — сунул Вовка мне грязную и потную ладонь — все-таки лет двадцать не виделись.
Полагая, что этим вечером господь особо не расщедрится, все необходимое я закупил сам и заявился к новоселу часов около девяти, известив жену что вернусь поздно и пьяным. Благо что рядом.
— Вот еще пузырь, положи в холодильник — вспомнил я после того, как прогресс-бар на первой бутылке уверенно приблизился к середине.
— Да он у меня не холодит.
— А нахера ж ты его припер то?
— Давай еще по одной, помянем моих и расскажу.
— Ну, царство небесное, не чокаемся…
Выпили. Помолчали. Закусили. Закурили и откинулись на спинки стульев.
— Ладно Вован, колись, что там у тебя с рефрижератором?
— Понимаешь, он не совсем холодильник, точнее не холодильник вообще. Он старый, ты видел. Его дед мой покупал еще. Он тоже кстати пропал — в 56-м. Дурная история вышла. Ты знаешь, наверное, тогда с культом личности боролись — и институт наш переименовали. Был имени Сталина — стал имени Орджоникидзе. А помнишь памятник — между стадионом и летней столовой? Там стоял до этого Иосиф Виссарионович. Гипсовый, крашеный под бронзу. Его потом сняли и спрятали где-то в подсобке за энергофаком. А через месяц привезли Орджоникидзе. Тоже из гипса и тоже крашеного. Ну так дед — он ректором был, послал кого-то вечерком с кувалдой — чтобы Сталина разбить и вывезти помаленьку. Так этот дурень в потемках и запутался — оба усатые, оба в сапогах — и расхерачил в крошку дедушку Серго. А рабочим то все равно кого ставить — поставили опять Джугашвили. Потом, когда торжественно тряпку стянули — никто почти толком и не понял, кто стоит. Но нашлись благодетели, настучали, мол ректор — сталинист. В общем, к деду пришли на следующий день. А он зашел на кухню — и исчез. Зима была. Окна заклеены, а деда нет — пропал.
— Так а холодильник то причем?
— Да ты слушай, не перебивай. Ты ж помнишь, пока мои живы были — у нас два холодильника было? Этот и новый. Так что интересно — мясо и скоропортящиеся продукты мать всегда держала в старом. А он даже в розетку не всегда включен был. И ничего не пропадало! Я по малолетству не заморачивался, почему так, а потом уже все закрутилось, стало не до того. Хату я проебал очень быстро — попытался заняться бизнесом. Жить то надо было. Развели короче — занял у бандитов, не вернул вовремя, включили счетчик — ну ты в курсе. Мне остался только папин стол — я его соседу оставил. Сам потом в Москву уехал, занимался там херней всякой. Кирпич клал, плитку.
Разлука нам не помешала. В 7-м классе мы научились делать деньги на своих идеях — запустили в школе лотерею Спортлото 3 из 16-ти, рисуя билеты под копирку все на тех же тетрадных листках и продавая их по 10 копеек. Спалили нас свои же, когда после пяти тиражей никто так и не выиграл, а мы довольные и счастливые, ходили по школе с полными карманами мелочи. Дело имело общегородской резонанс — ученики лучшей школы в городе извлекают нетрудовые доходы за спиной учителей и парторганизации. На этот раз мне пришлось перейти в другую школу, но и там мне пообещали что девятого класса я не увижу как своих ушей. Вовка же опять вышел сухим из воды, единственный минус — ему запретили со мной общаться — чтобы избежать дурного влияния улицы. На том и разошлись. А потом, году эдак в 87-м его отец исчез. Просто пропал. Поговаривали, что он занимался какой-то секретной тематикой, и его то ли забрали в один из закрытых городков, то ли он сбежал в Америку — все по той же причине. Мать же — преподаватель истории КПСС, родившая его на 40-м году жизни, как-то сразу осунулась, постарела и не дождавшись, пока сын закончит школу, тихонько померла. Как Вован жил до настоящего времени я не знаю, но месяц назад он нарисовался в моем подъезде, изрядно погрузневший, с гнилыми зубами и неряшливо одетый — завозил барахло в убитую однушку на втором этаже. Вещей было не много: диван, пара стульев, отцовский письменный стол — старинный и добротный, куча картонных коробок с тряпьем и книгами да холодильник. Древний, пузатый, ржавый понизу и загаженный тараканами. Грузчиков не было — поэтому я всё так хорошо и запомнил — руками.
— Забегай вечерком, обмоем чем бог послал — сунул Вовка мне грязную и потную ладонь — все-таки лет двадцать не виделись.
Полагая, что этим вечером господь особо не расщедрится, все необходимое я закупил сам и заявился к новоселу часов около девяти, известив жену что вернусь поздно и пьяным. Благо что рядом.
— Вот еще пузырь, положи в холодильник — вспомнил я после того, как прогресс-бар на первой бутылке уверенно приблизился к середине.
— Да он у меня не холодит.
— А нахера ж ты его припер то?
— Давай еще по одной, помянем моих и расскажу.
— Ну, царство небесное, не чокаемся…
Выпили. Помолчали. Закусили. Закурили и откинулись на спинки стульев.
— Ладно Вован, колись, что там у тебя с рефрижератором?
— Понимаешь, он не совсем холодильник, точнее не холодильник вообще. Он старый, ты видел. Его дед мой покупал еще. Он тоже кстати пропал — в 56-м. Дурная история вышла. Ты знаешь, наверное, тогда с культом личности боролись — и институт наш переименовали. Был имени Сталина — стал имени Орджоникидзе. А помнишь памятник — между стадионом и летней столовой? Там стоял до этого Иосиф Виссарионович. Гипсовый, крашеный под бронзу. Его потом сняли и спрятали где-то в подсобке за энергофаком. А через месяц привезли Орджоникидзе. Тоже из гипса и тоже крашеного. Ну так дед — он ректором был, послал кого-то вечерком с кувалдой — чтобы Сталина разбить и вывезти помаленьку. Так этот дурень в потемках и запутался — оба усатые, оба в сапогах — и расхерачил в крошку дедушку Серго. А рабочим то все равно кого ставить — поставили опять Джугашвили. Потом, когда торжественно тряпку стянули — никто почти толком и не понял, кто стоит. Но нашлись благодетели, настучали, мол ректор — сталинист. В общем, к деду пришли на следующий день. А он зашел на кухню — и исчез. Зима была. Окна заклеены, а деда нет — пропал.
— Так а холодильник то причем?
— Да ты слушай, не перебивай. Ты ж помнишь, пока мои живы были — у нас два холодильника было? Этот и новый. Так что интересно — мясо и скоропортящиеся продукты мать всегда держала в старом. А он даже в розетку не всегда включен был. И ничего не пропадало! Я по малолетству не заморачивался, почему так, а потом уже все закрутилось, стало не до того. Хату я проебал очень быстро — попытался заняться бизнесом. Жить то надо было. Развели короче — занял у бандитов, не вернул вовремя, включили счетчик — ну ты в курсе. Мне остался только папин стол — я его соседу оставил. Сам потом в Москву уехал, занимался там херней всякой. Кирпич клал, плитку.
Страница 1 из 3
