Она сидела на простеньком деревянном стуле из ИКЕИ, привязанная за грудь, живот, ноги и руки. Голова её упала на грудь, и из угла брови на лоб стекала кровь. Она была без сознания.
Добавить в моё избранное
14 мин, 22 сек 4314
Учительница начала смутно что-то припоминать. Да, тогда она напугалась неожиданно заигравшей мелодии, эхом отражавшейся от кафельного потолка и стен.
— Второй раз мне помешал Емельян Шестаковский. Помнишь его? Думаю, да — он тебе плешь проел дополнительными вариантами из ЕГЭ. Замучал тебя даже сильнее, чем я. За что ему спасибо, кстати — если уж что, все улики выведут на этого дурака. Что ж… он просто хотел пересдать тебе какую-то тему. Я не помню даже, какую. Ты сидела одна в кабинете, а я стоял за окном, на четвёртом этаже, в мороз, с этим самым керамбитом в руке. Я стоял и незаметно приподнимал щеколду, чтобы открыть окно. И уже почти прыгнул внутрь, кстати, когда он постучал. Постучал и тут же вошёл. Я спрятался. А он, сам того не зная, спас тебе жизнь. В третий раз я решил отравить тебя. По моим расчётам, ты должна была попасть в больницу с ожогом желудка. И там-то я точно до тебя добрался бы. А потом, по нелепой случайности, ту баночку содовой, которую должна была выпить ты, взял на работу твой отец.
Она резко рванула с места и проехала ножками стула по железной решётке канализационного люка.
— Ты! — заверещала она, брызжа слюной.
— Он умер в больнице, не приходя в сознание, от ожога желудка! У него открылась язва, чёртова ты психопатка!
— Да-да-да, я слышал эту печальную историю, — с хладнокровным выражением лица проскрипел я.
— Мне так жаль.
— Ты будешь гореть в аду! — прорычала женщина.
— Не буду, — равнодушно отозвался я.
— А вот твой ад совсем скоро начнётся. Сначала я расскажу тебе, как после трёх неудачных попыток убить тебя решил уничтожить всю твою семью. Отца твоего я убил случайно — хотя, в принципе, до него я рано или поздно добрался бы, но не суть. Твоя мама… кажется, сердечный приступ? Бедная женщина решила пойти ночью на кухню, попить водички. А там я стою. Ну, в своём истинном облике. Она побелела вся, бедная, схватилась за грудь и мягко так на пол осела.
— Господи, умри! — завопила моя жертва, тщетно пытаясь выпутаться из верёвок и царапая ногтями подлокотники.
— Гори в аду! Надеюсь, ты сгоришь в аду, слышишь!
— Потом была твоя сестра, — я смерил её злорадствующим взглядом.
— Я кое-что сделал с её тормозами в машине. Банально, зато действенно. В утешение хочу сказать тебе, что она умерла быстро. Чем я был несказанно расстроен.
По щекам моей жертвы градом катились слёзы. Она дрожала всем телом, и я наслаждался этой дрожью.
— А теперь я, наконец, расскажу тебе, что я сделаю с тобой лично, — я улыбнулся и подошёл к ней почти вплотную.
— Вот этим керамбитом изуродую твоё лицо. Резать буду медленно, прорезая кожу до самого мяса. Потом начну шинковать твои руки. Сначала предплечья, затем плечи, потом кисти. Я разрежу все твои суставы, оторву ногти и засуну их тебе глубоко в твою прямую кишку, мерзкое ты существо. Та же участь постигнет твой живот, твою спину, ноги и шею. Я буду снимать с тебя кожу — не полностью, а только лоскутами, но тебе хватит и этого, обещаю. Потом я подвешу тебя на вот эти крюки. И ты будешь тут жить. Долго жить. Я буду приходить к тебе каждый день, а мучить буду по тем дням и столько времени, сколько должен был длиться наш урок, будь я твоим учеником и окажись мы в 2015 учебном году. Думаю, не стоит продолжать, верно? Зачем столько лишних слов? Предлагаю перейти к делу. Но сначала — минутка унижений.
С этими словами я закрыл складное лезвие керамбита и, подойдя к ближайшему стеллажу на колёсах, взял ножницы. Медленно состригая её волосы, прядь за прядью, я сыпал их ей на лицо, точно повар, добавляющий в бульон соль, щепотку за щепоткой. Она плакала, и все её щёки были мокрыми от слёз. Волосы приклеивались к ним и кололи ей кожу. Я был не против. Когда на её голове остался только короткий ёжик, я оглядел своё творение и усмехнулся. Жирная баба-коротышка и раньше-то не была красавицей, а теперь, почти лысая, становилась похожей на огородное пугало. Я не смог удержаться и сфотографировал это чучело на полароид.
— Лет через пять эти фотки полностью выцветут, — пожал плечами я, рассматривая получившуюся карточку.
— Но зато их нет на электронном носителе. И я нигде не распечатывал их. Следовательно, они мои и только мои. Пусть и на пять лет. Позже я натяну здесь верёвку, в метре от твоего лица, и буду прикреплять эти фотки сюда, как напоминание о том, что ты уже пережила. Это будет забавно.
Этими же ножницами я стал резать на ней одежду. Противную хлопковую кофточку в серую полоску, которую я жутко ненавидел во время учебного процесса, я вспорол с особенным удовольствием. С брюками пришлось повозиться, дабы ненароком не порезать жертву раньше времени острыми краями ножниц. Отвратительнее всего было нижнее бельё. Стоило мне срезать лифчик, как наружу выпали две отвратительные вислые груди с громадными бледными сосками, больше похожие на вымя.
— Второй раз мне помешал Емельян Шестаковский. Помнишь его? Думаю, да — он тебе плешь проел дополнительными вариантами из ЕГЭ. Замучал тебя даже сильнее, чем я. За что ему спасибо, кстати — если уж что, все улики выведут на этого дурака. Что ж… он просто хотел пересдать тебе какую-то тему. Я не помню даже, какую. Ты сидела одна в кабинете, а я стоял за окном, на четвёртом этаже, в мороз, с этим самым керамбитом в руке. Я стоял и незаметно приподнимал щеколду, чтобы открыть окно. И уже почти прыгнул внутрь, кстати, когда он постучал. Постучал и тут же вошёл. Я спрятался. А он, сам того не зная, спас тебе жизнь. В третий раз я решил отравить тебя. По моим расчётам, ты должна была попасть в больницу с ожогом желудка. И там-то я точно до тебя добрался бы. А потом, по нелепой случайности, ту баночку содовой, которую должна была выпить ты, взял на работу твой отец.
Она резко рванула с места и проехала ножками стула по железной решётке канализационного люка.
— Ты! — заверещала она, брызжа слюной.
— Он умер в больнице, не приходя в сознание, от ожога желудка! У него открылась язва, чёртова ты психопатка!
— Да-да-да, я слышал эту печальную историю, — с хладнокровным выражением лица проскрипел я.
— Мне так жаль.
— Ты будешь гореть в аду! — прорычала женщина.
— Не буду, — равнодушно отозвался я.
— А вот твой ад совсем скоро начнётся. Сначала я расскажу тебе, как после трёх неудачных попыток убить тебя решил уничтожить всю твою семью. Отца твоего я убил случайно — хотя, в принципе, до него я рано или поздно добрался бы, но не суть. Твоя мама… кажется, сердечный приступ? Бедная женщина решила пойти ночью на кухню, попить водички. А там я стою. Ну, в своём истинном облике. Она побелела вся, бедная, схватилась за грудь и мягко так на пол осела.
— Господи, умри! — завопила моя жертва, тщетно пытаясь выпутаться из верёвок и царапая ногтями подлокотники.
— Гори в аду! Надеюсь, ты сгоришь в аду, слышишь!
— Потом была твоя сестра, — я смерил её злорадствующим взглядом.
— Я кое-что сделал с её тормозами в машине. Банально, зато действенно. В утешение хочу сказать тебе, что она умерла быстро. Чем я был несказанно расстроен.
По щекам моей жертвы градом катились слёзы. Она дрожала всем телом, и я наслаждался этой дрожью.
— А теперь я, наконец, расскажу тебе, что я сделаю с тобой лично, — я улыбнулся и подошёл к ней почти вплотную.
— Вот этим керамбитом изуродую твоё лицо. Резать буду медленно, прорезая кожу до самого мяса. Потом начну шинковать твои руки. Сначала предплечья, затем плечи, потом кисти. Я разрежу все твои суставы, оторву ногти и засуну их тебе глубоко в твою прямую кишку, мерзкое ты существо. Та же участь постигнет твой живот, твою спину, ноги и шею. Я буду снимать с тебя кожу — не полностью, а только лоскутами, но тебе хватит и этого, обещаю. Потом я подвешу тебя на вот эти крюки. И ты будешь тут жить. Долго жить. Я буду приходить к тебе каждый день, а мучить буду по тем дням и столько времени, сколько должен был длиться наш урок, будь я твоим учеником и окажись мы в 2015 учебном году. Думаю, не стоит продолжать, верно? Зачем столько лишних слов? Предлагаю перейти к делу. Но сначала — минутка унижений.
С этими словами я закрыл складное лезвие керамбита и, подойдя к ближайшему стеллажу на колёсах, взял ножницы. Медленно состригая её волосы, прядь за прядью, я сыпал их ей на лицо, точно повар, добавляющий в бульон соль, щепотку за щепоткой. Она плакала, и все её щёки были мокрыми от слёз. Волосы приклеивались к ним и кололи ей кожу. Я был не против. Когда на её голове остался только короткий ёжик, я оглядел своё творение и усмехнулся. Жирная баба-коротышка и раньше-то не была красавицей, а теперь, почти лысая, становилась похожей на огородное пугало. Я не смог удержаться и сфотографировал это чучело на полароид.
— Лет через пять эти фотки полностью выцветут, — пожал плечами я, рассматривая получившуюся карточку.
— Но зато их нет на электронном носителе. И я нигде не распечатывал их. Следовательно, они мои и только мои. Пусть и на пять лет. Позже я натяну здесь верёвку, в метре от твоего лица, и буду прикреплять эти фотки сюда, как напоминание о том, что ты уже пережила. Это будет забавно.
Этими же ножницами я стал резать на ней одежду. Противную хлопковую кофточку в серую полоску, которую я жутко ненавидел во время учебного процесса, я вспорол с особенным удовольствием. С брюками пришлось повозиться, дабы ненароком не порезать жертву раньше времени острыми краями ножниц. Отвратительнее всего было нижнее бельё. Стоило мне срезать лифчик, как наружу выпали две отвратительные вислые груди с громадными бледными сосками, больше похожие на вымя.
Страница 3 из 4
