«Открывая двери чужого разума — постарайся сохранить свой…».
Добавить в моё избранное
13 мин, 32 сек 5289
— спросил я.
Старец бросил на меня озлобленный, полный ненависти взгляд.
— Спасти? Не-е-т. Последний. Мальчик. Пока его волокли, так кричал — взывая о помощи. В деревне все слыхали, но не успели. И когда его ели… живьём! Тоже, умоляюще надрывался. Его страшный, захлебывающийся в крови зов, ветер, эхом, ещё некоторое время по верхушкам гор носил. Удивительная штука — эхо! Мальчишка уже смолк пойди, а его голос ещё продолжал звучать. Словно ангелы подхватили его вопящую душу и понесли прочь…
От последних слов старца, меня покоробило.
— Вы так об этом говорите… — начал я.
— Да, я был там… недалеко, — перебил меня старик.
— Они потом облаву сделали. Факелы зажгли… Собрались все… Один у них такой — бойкий был. Громкие речи толкал. Предложил волчьи ямы нарыть. Копали старательно, и днём, и ночью. На дне колья установили, обмазав лежалыми кишками забитой скотины. На такую пику попадёшь, да ежели жив останешься, то неминуемо заразишься. Того, бойкого, вскоре нашли. Ему горло перегрызли!
— Лука Никитич оскалился, обнажив истёртые, жёлтые зубы.
— Сухожилия из глотки пучком торчали. Он ещё конвульсировал, когда все прибежали. Хотел что-то сказать, вытягивая дрожащую руку вперёд, но так и не смог. У него из шеи алый фонтан клокотал, заливая мох.
Я поймал себя на мысли, что меня знобит, а руки и ноги — не слушаются. Во рту пересохло, да и вообще, я чувствовал себя на редкость болезненно.
— Так… Так его поймали? — с надеждой, спросил я севшим голосом.
Лука Никитич уставился в потолок неморгающим взглядом и, раскачиваясь из стороны в сторону, словно меня и не было рядом, стал тихо, но очень зловеще монотонно напевать:
Мальчик тот, последний.
Стал всему виной.
Он видел: кто из леса.
Крадёт детей мешком…
За эту — его дерзость.
Был тенью унесён.
Мучительно истерзан.
И съеден, ночью той!
Мальчик тот, последний.
Стал всему виной…
Я не выдержал и нажал кнопку. Грохнул засов и бригада выкатила старика в коридор…
Я стоял в затхлой палате, возле окна. Осеннее низкое солнце по-прежнему било в глаза. Я жалел, что согласился принять это место в качестве своей карьеры. Ещё бы немного, и можно было тронуться умом самому.
Утром пациента конвоировали. Следователь сказал мне, что наконец-то «его» поймали, а следы страшных ран — это неудачный самосуд, устроенный местными жителями, вилами и топорами. Таким образом, они пытались хоть как-то отомстить за понесённое ими горе. Зловоние старика, продолжало напоминать о нём, будто он ещё находится позади меня, как и в первую нашу встречу. Теперь я знаю, что этот трупный запах, которым старик был словно пропитан изнутри — это инфекция. Он гнил заживо! Попавшись в волчью яму — старик был обречён.
Больше я его не видел.
Так закончилась история сибирского людоеда. Людоеда детей.
А в далеком тысяча девятьсот семьдесят шестом, он похоже действительно видел — нечто. Видел то, что необратимо повлияло на него, и самого сделало зверем…
Старец бросил на меня озлобленный, полный ненависти взгляд.
— Спасти? Не-е-т. Последний. Мальчик. Пока его волокли, так кричал — взывая о помощи. В деревне все слыхали, но не успели. И когда его ели… живьём! Тоже, умоляюще надрывался. Его страшный, захлебывающийся в крови зов, ветер, эхом, ещё некоторое время по верхушкам гор носил. Удивительная штука — эхо! Мальчишка уже смолк пойди, а его голос ещё продолжал звучать. Словно ангелы подхватили его вопящую душу и понесли прочь…
От последних слов старца, меня покоробило.
— Вы так об этом говорите… — начал я.
— Да, я был там… недалеко, — перебил меня старик.
— Они потом облаву сделали. Факелы зажгли… Собрались все… Один у них такой — бойкий был. Громкие речи толкал. Предложил волчьи ямы нарыть. Копали старательно, и днём, и ночью. На дне колья установили, обмазав лежалыми кишками забитой скотины. На такую пику попадёшь, да ежели жив останешься, то неминуемо заразишься. Того, бойкого, вскоре нашли. Ему горло перегрызли!
— Лука Никитич оскалился, обнажив истёртые, жёлтые зубы.
— Сухожилия из глотки пучком торчали. Он ещё конвульсировал, когда все прибежали. Хотел что-то сказать, вытягивая дрожащую руку вперёд, но так и не смог. У него из шеи алый фонтан клокотал, заливая мох.
Я поймал себя на мысли, что меня знобит, а руки и ноги — не слушаются. Во рту пересохло, да и вообще, я чувствовал себя на редкость болезненно.
— Так… Так его поймали? — с надеждой, спросил я севшим голосом.
Лука Никитич уставился в потолок неморгающим взглядом и, раскачиваясь из стороны в сторону, словно меня и не было рядом, стал тихо, но очень зловеще монотонно напевать:
Мальчик тот, последний.
Стал всему виной.
Он видел: кто из леса.
Крадёт детей мешком…
За эту — его дерзость.
Был тенью унесён.
Мучительно истерзан.
И съеден, ночью той!
Мальчик тот, последний.
Стал всему виной…
Я не выдержал и нажал кнопку. Грохнул засов и бригада выкатила старика в коридор…
Я стоял в затхлой палате, возле окна. Осеннее низкое солнце по-прежнему било в глаза. Я жалел, что согласился принять это место в качестве своей карьеры. Ещё бы немного, и можно было тронуться умом самому.
Утром пациента конвоировали. Следователь сказал мне, что наконец-то «его» поймали, а следы страшных ран — это неудачный самосуд, устроенный местными жителями, вилами и топорами. Таким образом, они пытались хоть как-то отомстить за понесённое ими горе. Зловоние старика, продолжало напоминать о нём, будто он ещё находится позади меня, как и в первую нашу встречу. Теперь я знаю, что этот трупный запах, которым старик был словно пропитан изнутри — это инфекция. Он гнил заживо! Попавшись в волчью яму — старик был обречён.
Больше я его не видел.
Так закончилась история сибирского людоеда. Людоеда детей.
А в далеком тысяча девятьсот семьдесят шестом, он похоже действительно видел — нечто. Видел то, что необратимо повлияло на него, и самого сделало зверем…
Страница 4 из 4
