Ранней весной Коля бомжевал на вокзале. Это было мрачное, ненавистное время. В пасмурную погоду сильно болела правая часть головы, и в глазу расплывались тошнотворные коричневые круги — последствие давнего сотрясения мозга.
Добавить в моё избранное
16 мин, 1 сек 14702
Прикинул бомж так и сяк и, не найдя другого выхода, прямо по рельсам пошел в обитель отца Михаила.
Протоиерей Михаил был знаменит, его большой приход в пригороде являлся неким духовным центром, куда стекались все, ищущие доброй и сильной руки пастыря. Люди в дорогих иномарках и пешком, короткостриженные и в цветастых платочках, в радости и в печали, наполняли подворье храма, праздновали венчания, крестины. Субботние дни исповеди посещала масса разных прихожан, чтобы в воскресенье принять причастие.
Алкоголики и наркоманы, прослышав о нем, как об исцеляющем от скверны, нанимались к Михаилу в работники и спасались трудом и молитвою. Когда его спрашивали: «Вы помогаете наркозависимым?» иерей отвечал:«Не я. Они приходят в храм, Господь помогает им исцелиться от недуга, но многое зависит от них самих». На самом дне пьяной нищеты, когда вспоминали Михаила, говорили о шансе завязать и вернуться к нормальной жизни. Харизма его была могучей, под стать фигуре, он умел говорить просто, емко и по существу, умел вникать с сочувствием в беды людские, Михаил, врачуя души, научился видеть людей насквозь, как опытный врач. Нередко он вразумлял заблудших и ненавистников несколькими верными добрыми словами, произведя на многих незабываемое впечатление. Его работники были ему близкими людьми — он знал о них почти все и они ему доверяли. В это коллектив Коля был принят сразу, как только рассказал свою историю. Его помыли, переодели, накормили, и он присутствовал на литургии. В храме бродяга вначале испытал чувство уверенности, защиты от недавних обидчиков, но после стала появляться тревога, она возникала из противоречия — нежеланием покидать это место и невозможностью в нем находиться. Бомж неизбежно почувствовал скуку, равную тоске, свою низость на фоне золотого убранства и ушел раньше, чем литургия закончилась. Потом один работник, что, как и он, пришел в церковь, спасаясь от пьянства, сказали ему:
— Не уходи так рано со службы, Николай, тебе нужен молитвенный щит, чтобы они тебя не трогали.
— Не могу я долго там стоять, тоскливо становиться.
— А ты исповедайся да причащайся, потом тебе радостно будет.
Вскоре Коля привык к околоцерковной жизни, и она ему показалась бы райским отдохновением, после пьяного, голодного существования на улицах, если б не надо было работать. Те из работников, кто не был мастером в нужном для артели деле, работали на земле. Работа однообразная, привычная — в саду, в огороде, на цветочных клумбах возле храма. Кормили хорошо, можно сказать «на убой» жили в доме возле церкви, батюшка давал денег — кому сколько потребуется, согласуясь с другими работниками, так как заработанные бригадой деньги были общие. Пьяницам и наркоманам, попавшим к ним недавно, денег никто не давал, нельзя искушать человека, когда он проходит адаптацию. По праздникам, Михаил открывал погреб и в обед, и на ужин на столе появлялось вино. Мужики выпивали умеренно, были навеселе, но бывших запойных общим убеждением удерживали от вина, и они сами прекрасно знали, к чему это может привести. Коля смотрел на вино, и жадная слюна наполняла рот, но воспоминание о забрызганном кровью мусоре в полутемной подворотне навевало сравнение вина с кровью и отсекало желание протянуть к стакану меченую шрамом руку.
Когда легли спать, Коля приметил, что старший поставил литра два оставшегося вина в холодильник на кухне. Ночью, когда привычный мужской храп носился в спальне, бродяге все не спалось, голова горела огнем. Он знал, что есть выпить, а пить нельзя, но он чувствовал, что не уснет, если немного не выпьет. А если не выспится, то как завтра будет работать? Искушение звало на кухню, а здравый смысл предлагал просто преклонить голову к подушке.
«Но если один стакан для сна, ничего мне не будет» — рассудил, Коля, обул тапочки, взял на кухне початый трехлитровик вина и вышел во двор. Присев возле сарайчика, он выпил до полулитра. Захотел закурить, сигарет здесь ни у кого не было, и он пошел к школе, где ночью на трубах спортгородка собиралась местная молодежь, решив поменять часть вина на курево.
На трубах уже никого не было, но Коля подобрал пару жирных окурков, оставшихся после собрания. Оставалось найти спички. Он пошел искать спички, куда-то в направлении станции, в трусах, в майке и в тапочках, временами, останавливаясь и прихлебывая из банки. Он шел по улице пригородного поселка, освещенной прожекторами решетчатых вышек железной дороги, пока не встретил маму. Мать была все та же, лет сорока пяти, она махала на Колю руками, норовя попасть по лицу, и причитала громким воплем:
— Когда ж ты, скотина, пить перестанешь. Посмотри на кого ты похож — вонючий, грязный. Я тебе на туфли денег дала — где они! Удался в деда своего, алкоголика, что б вы смолы напились, собаки, сколько вы из меня крови выпили — батько в молодости, а ты на старости. И все водки вам, водки, когда ж вы уже напьетесь навсегда.
Протоиерей Михаил был знаменит, его большой приход в пригороде являлся неким духовным центром, куда стекались все, ищущие доброй и сильной руки пастыря. Люди в дорогих иномарках и пешком, короткостриженные и в цветастых платочках, в радости и в печали, наполняли подворье храма, праздновали венчания, крестины. Субботние дни исповеди посещала масса разных прихожан, чтобы в воскресенье принять причастие.
Алкоголики и наркоманы, прослышав о нем, как об исцеляющем от скверны, нанимались к Михаилу в работники и спасались трудом и молитвою. Когда его спрашивали: «Вы помогаете наркозависимым?» иерей отвечал:«Не я. Они приходят в храм, Господь помогает им исцелиться от недуга, но многое зависит от них самих». На самом дне пьяной нищеты, когда вспоминали Михаила, говорили о шансе завязать и вернуться к нормальной жизни. Харизма его была могучей, под стать фигуре, он умел говорить просто, емко и по существу, умел вникать с сочувствием в беды людские, Михаил, врачуя души, научился видеть людей насквозь, как опытный врач. Нередко он вразумлял заблудших и ненавистников несколькими верными добрыми словами, произведя на многих незабываемое впечатление. Его работники были ему близкими людьми — он знал о них почти все и они ему доверяли. В это коллектив Коля был принят сразу, как только рассказал свою историю. Его помыли, переодели, накормили, и он присутствовал на литургии. В храме бродяга вначале испытал чувство уверенности, защиты от недавних обидчиков, но после стала появляться тревога, она возникала из противоречия — нежеланием покидать это место и невозможностью в нем находиться. Бомж неизбежно почувствовал скуку, равную тоске, свою низость на фоне золотого убранства и ушел раньше, чем литургия закончилась. Потом один работник, что, как и он, пришел в церковь, спасаясь от пьянства, сказали ему:
— Не уходи так рано со службы, Николай, тебе нужен молитвенный щит, чтобы они тебя не трогали.
— Не могу я долго там стоять, тоскливо становиться.
— А ты исповедайся да причащайся, потом тебе радостно будет.
Вскоре Коля привык к околоцерковной жизни, и она ему показалась бы райским отдохновением, после пьяного, голодного существования на улицах, если б не надо было работать. Те из работников, кто не был мастером в нужном для артели деле, работали на земле. Работа однообразная, привычная — в саду, в огороде, на цветочных клумбах возле храма. Кормили хорошо, можно сказать «на убой» жили в доме возле церкви, батюшка давал денег — кому сколько потребуется, согласуясь с другими работниками, так как заработанные бригадой деньги были общие. Пьяницам и наркоманам, попавшим к ним недавно, денег никто не давал, нельзя искушать человека, когда он проходит адаптацию. По праздникам, Михаил открывал погреб и в обед, и на ужин на столе появлялось вино. Мужики выпивали умеренно, были навеселе, но бывших запойных общим убеждением удерживали от вина, и они сами прекрасно знали, к чему это может привести. Коля смотрел на вино, и жадная слюна наполняла рот, но воспоминание о забрызганном кровью мусоре в полутемной подворотне навевало сравнение вина с кровью и отсекало желание протянуть к стакану меченую шрамом руку.
Когда легли спать, Коля приметил, что старший поставил литра два оставшегося вина в холодильник на кухне. Ночью, когда привычный мужской храп носился в спальне, бродяге все не спалось, голова горела огнем. Он знал, что есть выпить, а пить нельзя, но он чувствовал, что не уснет, если немного не выпьет. А если не выспится, то как завтра будет работать? Искушение звало на кухню, а здравый смысл предлагал просто преклонить голову к подушке.
«Но если один стакан для сна, ничего мне не будет» — рассудил, Коля, обул тапочки, взял на кухне початый трехлитровик вина и вышел во двор. Присев возле сарайчика, он выпил до полулитра. Захотел закурить, сигарет здесь ни у кого не было, и он пошел к школе, где ночью на трубах спортгородка собиралась местная молодежь, решив поменять часть вина на курево.
На трубах уже никого не было, но Коля подобрал пару жирных окурков, оставшихся после собрания. Оставалось найти спички. Он пошел искать спички, куда-то в направлении станции, в трусах, в майке и в тапочках, временами, останавливаясь и прихлебывая из банки. Он шел по улице пригородного поселка, освещенной прожекторами решетчатых вышек железной дороги, пока не встретил маму. Мать была все та же, лет сорока пяти, она махала на Колю руками, норовя попасть по лицу, и причитала громким воплем:
— Когда ж ты, скотина, пить перестанешь. Посмотри на кого ты похож — вонючий, грязный. Я тебе на туфли денег дала — где они! Удался в деда своего, алкоголика, что б вы смолы напились, собаки, сколько вы из меня крови выпили — батько в молодости, а ты на старости. И все водки вам, водки, когда ж вы уже напьетесь навсегда.
Страница 3 из 5
