Ранней весной Коля бомжевал на вокзале. Это было мрачное, ненавистное время. В пасмурную погоду сильно болела правая часть головы, и в глазу расплывались тошнотворные коричневые круги — последствие давнего сотрясения мозга.
Добавить в моё избранное
16 мин, 1 сек 14703
Ложись, дурень, спать, нечего шляться, чтобы шпана тебе голову проломила за те три рубля твоих недопитых. Быстро домой!
Коля упал, банка покатилась по пыльной дороге, разливая недопитое вино.
— Быстро домой, — орала мама, — нечего тут лежать! Быстро встал и пошел!
Коля встал, прошел несколько метров и повернулся к матери. Мелькнула страшная догадка.
— Мама, вы же умерли.
— Уродила на свою голову дуралея, ни на том свете покоя нет ни на этом — услышал он в ответ, но когда закончил оборот и посмотрел вперед, ее уже не было.
Резкое движение корпусом не прошло даром — в глазах потемнело, и алкоголь лишил его сознания.
Очнулся Коля от мучительно палящего солнца и густого запаха креозота. Было около полудня. Поднявшись на ноги, он увидел, что все это время спал прямо на поросшей травой щебенке между двумя железнодорожными колеями. На одной из них стояли вагоны, а по другой состав только прошел и по ту сторону рельсов он увидел так и не разбившуюся банку, в которой еще что-то осталось. Споткнувшись в очередной раз об рельсы, Коля добрался до вожделенного сосуда и опрокинул в горло остатки разогретого солнцем вина. Пройдя через железнодорожную полосу, добрался до тенистой лесополосы. Опохмел по старым дрожжам навевал сладкий сон, и он блаженно уснул в тени кустарника. Ему снилась в этот раз молчаливая мама, сидящая возле яркого окна и отрицательно мотающая головою, словно споря с собой.
Очередной раз Коля пришел в себя ночью. Дрожа от прохлады и похмелья, он вернулся в дом работников Михаила, лег на свою кровать и зарылся под одеяло. Мужики молчали, наверное, ждали утра. Ближе к рассвету сон Коли снова стал тревожен. Внезапный стыд и тоска нахлынули на него. Он, наконец, понял, почему мама вчера кричала эти слова, клеймом отпечатавшиеся в пьяном сознании: «Быстро домой — нечего тут лежать! Быстро встал и пошел!» — она гнала его с рельсов, на которых он растянулся, споткнувшись и уронив банку. Она кричала, чтобы он не уснул на них. Милая покойная мама.
Решение пришло в одно мгновение и стало твердым, как алмаз. Коля поднялся, подошел к вешалкам в прихожей, засунул ту самую резаную руку в известный карман кожаного кузнечного фартука, который на работе носил старшой. Он достал связку ключей, вышел во двор и очутился возле погреба, где хранилось церковное вино.
— Чуть-чуть, — сказал он самому себе и открыл замок.
В подвале он нащупал выключатель, зажег свет и отыскал нужную бочку, в которую был вбит краник. Вино, хлынувшее в кружку, было цвета темной крови. Он выпил три кружки и трое с вокзала, выйдя из темного угла, явились ему.
— Ты видишь, ты же гнида, грязь, — заорал низким истеричным голосом тот, что стоял посредине, — Я говорил тебе, что ты наш, а ты — тикать? Сомневался? Ты знаешь, что мы теперь с тобой сделаем? Лучше бы ты тогда вскрылся или под поезд лег.
Тело Коли уже перестало замирать при встрече с ними, очевидно, привык. Он четко понял, что надо бежать и побежал, он выскочил из погреба во двор и увидел ищущих его мужиков. Коля понял, что настоящие мужики еще спят, а это черти, они ищут его и путь к бегству отрезан. Возле входа в подвал стояла коса, он схватил ее и стал размахивать, пробиваясь через обступивших его чертей, одного даже удалось резануть по спине, но другие были ловчее, накинули бродяге на голову мешок и стали ломать. Коля понял, что настали последние минуты его жизни, тут-то бесы его и замучают. Он стал дико рычать и отчаянно рваться, скинул с себя мешок, но руки его уже были стянуты за спиной двойной петлей кожаного ремня. Но ярость, полившаяся потоками лавы из вулкана, не могла, не хотела утихнуть — он должен вырваться, все его оставшиеся силы пыли направлены на то, чтобы бежать и спастись от мучительной смерти. Однако четверо мужиков держали крепко, рычание его превратилось в хрип, изо рта полетела пена — он увидел перед собой Михаила.
— Да воскреснет Бог, и расточатся врази его, и да бегут от лица Его ненавидящии Его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да. — в голосе протоиерея больше не слышалось привычного спокойствия, он повелевал, но повелевал не Коле, а тем троим с вокзала, которые пришли за ним. Бродяга же, потеряв последние силы, в борьбе с атакующей нечистью, был сбит с ног зеленым змием и повис на руках удерживающих его работников.
Вызвали скорую, врачи на месте наложили на спину пострадавшему швы, потому что Колю следовало везти совсем в другую больницу. В салоне «скорой» он лежал, привязанный к носилкам, и, придя в сознание, увидел, что трое ехали вместе с ним.
— Теперь тебе недолго жить осталось, — поставил его в известность тот, что сидел посредине, — от попа тебя везут прямо к нам. Ты знаешь, что мы с тобой там сделаем, мразь! Ты еще представить не можешь, какими муками обойдется тебе твоя несусветная дурь.
Гангстер открыл чемоданчик и достал кованый железный крюк.
Коля упал, банка покатилась по пыльной дороге, разливая недопитое вино.
— Быстро домой, — орала мама, — нечего тут лежать! Быстро встал и пошел!
Коля встал, прошел несколько метров и повернулся к матери. Мелькнула страшная догадка.
— Мама, вы же умерли.
— Уродила на свою голову дуралея, ни на том свете покоя нет ни на этом — услышал он в ответ, но когда закончил оборот и посмотрел вперед, ее уже не было.
Резкое движение корпусом не прошло даром — в глазах потемнело, и алкоголь лишил его сознания.
Очнулся Коля от мучительно палящего солнца и густого запаха креозота. Было около полудня. Поднявшись на ноги, он увидел, что все это время спал прямо на поросшей травой щебенке между двумя железнодорожными колеями. На одной из них стояли вагоны, а по другой состав только прошел и по ту сторону рельсов он увидел так и не разбившуюся банку, в которой еще что-то осталось. Споткнувшись в очередной раз об рельсы, Коля добрался до вожделенного сосуда и опрокинул в горло остатки разогретого солнцем вина. Пройдя через железнодорожную полосу, добрался до тенистой лесополосы. Опохмел по старым дрожжам навевал сладкий сон, и он блаженно уснул в тени кустарника. Ему снилась в этот раз молчаливая мама, сидящая возле яркого окна и отрицательно мотающая головою, словно споря с собой.
Очередной раз Коля пришел в себя ночью. Дрожа от прохлады и похмелья, он вернулся в дом работников Михаила, лег на свою кровать и зарылся под одеяло. Мужики молчали, наверное, ждали утра. Ближе к рассвету сон Коли снова стал тревожен. Внезапный стыд и тоска нахлынули на него. Он, наконец, понял, почему мама вчера кричала эти слова, клеймом отпечатавшиеся в пьяном сознании: «Быстро домой — нечего тут лежать! Быстро встал и пошел!» — она гнала его с рельсов, на которых он растянулся, споткнувшись и уронив банку. Она кричала, чтобы он не уснул на них. Милая покойная мама.
Решение пришло в одно мгновение и стало твердым, как алмаз. Коля поднялся, подошел к вешалкам в прихожей, засунул ту самую резаную руку в известный карман кожаного кузнечного фартука, который на работе носил старшой. Он достал связку ключей, вышел во двор и очутился возле погреба, где хранилось церковное вино.
— Чуть-чуть, — сказал он самому себе и открыл замок.
В подвале он нащупал выключатель, зажег свет и отыскал нужную бочку, в которую был вбит краник. Вино, хлынувшее в кружку, было цвета темной крови. Он выпил три кружки и трое с вокзала, выйдя из темного угла, явились ему.
— Ты видишь, ты же гнида, грязь, — заорал низким истеричным голосом тот, что стоял посредине, — Я говорил тебе, что ты наш, а ты — тикать? Сомневался? Ты знаешь, что мы теперь с тобой сделаем? Лучше бы ты тогда вскрылся или под поезд лег.
Тело Коли уже перестало замирать при встрече с ними, очевидно, привык. Он четко понял, что надо бежать и побежал, он выскочил из погреба во двор и увидел ищущих его мужиков. Коля понял, что настоящие мужики еще спят, а это черти, они ищут его и путь к бегству отрезан. Возле входа в подвал стояла коса, он схватил ее и стал размахивать, пробиваясь через обступивших его чертей, одного даже удалось резануть по спине, но другие были ловчее, накинули бродяге на голову мешок и стали ломать. Коля понял, что настали последние минуты его жизни, тут-то бесы его и замучают. Он стал дико рычать и отчаянно рваться, скинул с себя мешок, но руки его уже были стянуты за спиной двойной петлей кожаного ремня. Но ярость, полившаяся потоками лавы из вулкана, не могла, не хотела утихнуть — он должен вырваться, все его оставшиеся силы пыли направлены на то, чтобы бежать и спастись от мучительной смерти. Однако четверо мужиков держали крепко, рычание его превратилось в хрип, изо рта полетела пена — он увидел перед собой Михаила.
— Да воскреснет Бог, и расточатся врази его, и да бегут от лица Его ненавидящии Его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да. — в голосе протоиерея больше не слышалось привычного спокойствия, он повелевал, но повелевал не Коле, а тем троим с вокзала, которые пришли за ним. Бродяга же, потеряв последние силы, в борьбе с атакующей нечистью, был сбит с ног зеленым змием и повис на руках удерживающих его работников.
Вызвали скорую, врачи на месте наложили на спину пострадавшему швы, потому что Колю следовало везти совсем в другую больницу. В салоне «скорой» он лежал, привязанный к носилкам, и, придя в сознание, увидел, что трое ехали вместе с ним.
— Теперь тебе недолго жить осталось, — поставил его в известность тот, что сидел посредине, — от попа тебя везут прямо к нам. Ты знаешь, что мы с тобой там сделаем, мразь! Ты еще представить не можешь, какими муками обойдется тебе твоя несусветная дурь.
Гангстер открыл чемоданчик и достал кованый железный крюк.
Страница 4 из 5
