Формула выхода крутилась в голове, как объект «WordArt» вращаемый в трехмерном пространстве. Чуть подвинешь мышку — и уже другой ракурс, другой наклон. И градиент играет чуть иначе.
Добавить в моё избранное
15 мин, 58 сек 19266
Опыт подсказывал — даже если владелец этот явится перед ним — закрыть глаза. Потерять иллюзию больней, чем остаться без подтверждения.
Но он не закрыл.
С барменом он заговорил на немецком. Так было естественней, правильней. И нет, не удивленный непонимающий взгляд в ответ, а свободная речь. Как само собой. «Добрый вечер. Рады видеть вас в Клубе Теней. Что приготовить для вас?» «Фирменный». «В нашем баре все напитки фирменные. Позвольте предложить мой, по особому рецепту». Он увлеченно смотрел, как обнаженные по локоть руки, будто танцуя, смешивают компоненты. Пальцы берут бутылку, ложку, джиггер… Серебряная вечность в песочных часах перевернулась, вытекла бесцветной кровью, объемно расползлась внутри напитка, растворяясь. Тоже призрак. Тень. «Извольте. Невинность Маргариты. Рекомендую пить мелкими глотками, удовольствие может оказаться смертельным». Он позволил себе улыбку. Получилось — теплей, чем у Маэстро: «Благодарю. Сколько?» «От меня».
Бармен не обманул. Едва коктейль попал в рот, с языка во все стороны поползла немота. Добралась до горла, сдавила холодным спазмом. Он лишь вскинул взгляд к серым глазам — и на барной стойке возник стакан с водой. «Живая вода и Мертвая. Облегчить страдания — всегда есть два пути». Он судорожно хватанул воздух, но вдохнуть не смог. Подавил кашель. Бармен придвинул стакан ближе. Он кивнул, но только напряженней сжал свой. Резьба по хрусталю под пальцами — трещины, расколы жизни, за двадцать шесть лет не сумевшей стать простой. И — тепло, свобода в горле. Он жадно задышал. «Аккуратней. Этот коктейль не зря зовут» Отелло«. Не нужно спешить». «Некуда спешить» — отозвалось в его голове, но не прозвучало. Не привык делиться ни словами, ни картинками. Научился жить внутри себя и созидать себя и мир — только для себя. Актер и зритель, слушатель и поэт, художник, наблюдатель, модель и холст — все в одном лице.
И он стал завсегдатаем. Неправильное слово. Он — поселился там, средь черно-белых линий, среди контрастных фактур и многозначности. Он чувствовал себя каждой завитушкой в многочисленных узорах, каждой нотой в звучащей музыке, каждым бликом на хрустале и отражениях зеркал. Он был — в гармонии. Раз или два в месяц — он жил. Уважал, ценил, пробовал на вкус, слушал, любовался. Внимал всей атмосфере — и был уместным. Эти ночи стоили десятков дней, вывернутых наизнанку. Дней, когда он вынужден был обрастать каменной скорлупой, чтобы то хрупкое, невесомое, что создавал, спрятать, сохранить. Чтобы снег — оставался снегом, а цветы ландыша — цветами.
Пустая чашка перевернулась, белым куполом нависла над столом. На волнистой кромке, готовый сорваться вниз, скопился нектар. Ландыш с каплями утренней росы. Колокольчик. Колокол. Набат. Гулкий звон, разогнавший над морем чаек. Плеск, прибой. И ветер все сильней, рвет пену с гребней волн. Луч маяка сквозь толщу туч. Он сам пришел, как на маяк, на свет, именуемый Тенью. Или тень, как подтверждение, что свет — есть? Граница между искусственным и настоящим… Он жил там.
И он не закрыл глаза.
Хватило одного взгляда, одного мысленного касания, чтобы понять: это — Маэстро. Статен и высок, строг и роскошен, как и представлялось. Только в изгибе бровей, в темноте глаз, в улыбке — во всем его облике вместо оправданного превосходства — мягкость и понимание. Не открытость, не доброта — именно понимание истинного положения вещей и статусов. Знание, кто есть кто, когда и с кем уместна строгость, а когда — снисхождение. На время. И этим Он на голову превосходил любого из людей. Тогда как сам человеком — не был.
Теперь он видел его часто.
Правителем Теней, стоящим на балконе, над всем своим владением. Ладони на перилах — держат дистанцию меж теми, кто внизу, и уровнем ответственности на свободно расправленных плечах. И музыка, звучавшая со всех сторон — повиновалась его безмолвию, словно сгущалась, отступая на параллельный план. Одним движением фейдера можно снять, приглушить канал. А поверх — вывести шелест листьев, дальний плеск воды, сонные вскрики птиц. И тогда — темная глубина неба, полного невысказанных тайн, широкий горизонт, а в полах плаща — холодный ветер, приносящий не всегда добрую весть.
Аристократом возле бара. Точеные, будто фарфоровые пальцы на хрустале, багряные блики. Белое кружево манжет из-под парчовых рукавов. Серебро кантов. Гематитовая брошь на шейном платке. Волны каштановых волос. Словно миг назад сошел с картины, переступил резную раму времен. И клуб проваливался сквозь века. Стены тянулись до высот готического храма, по каменному полу расползался туман. Средь сотен голосов органных труб, особым, вынесенным за стены регистром — волчий вой. И лунный свет сквозь витражи — цветные полосы, лучи в сложном движении, параллельно, в крест и расходясь. Дуэль аккордов на мерцающих клинках. А за пределами — густой штриховкой — ночь.
Изысканным партнером на танцполе. В чьих бережных руках готессы таяли — и покорялись бессмертной красоте.
Но он не закрыл.
С барменом он заговорил на немецком. Так было естественней, правильней. И нет, не удивленный непонимающий взгляд в ответ, а свободная речь. Как само собой. «Добрый вечер. Рады видеть вас в Клубе Теней. Что приготовить для вас?» «Фирменный». «В нашем баре все напитки фирменные. Позвольте предложить мой, по особому рецепту». Он увлеченно смотрел, как обнаженные по локоть руки, будто танцуя, смешивают компоненты. Пальцы берут бутылку, ложку, джиггер… Серебряная вечность в песочных часах перевернулась, вытекла бесцветной кровью, объемно расползлась внутри напитка, растворяясь. Тоже призрак. Тень. «Извольте. Невинность Маргариты. Рекомендую пить мелкими глотками, удовольствие может оказаться смертельным». Он позволил себе улыбку. Получилось — теплей, чем у Маэстро: «Благодарю. Сколько?» «От меня».
Бармен не обманул. Едва коктейль попал в рот, с языка во все стороны поползла немота. Добралась до горла, сдавила холодным спазмом. Он лишь вскинул взгляд к серым глазам — и на барной стойке возник стакан с водой. «Живая вода и Мертвая. Облегчить страдания — всегда есть два пути». Он судорожно хватанул воздух, но вдохнуть не смог. Подавил кашель. Бармен придвинул стакан ближе. Он кивнул, но только напряженней сжал свой. Резьба по хрусталю под пальцами — трещины, расколы жизни, за двадцать шесть лет не сумевшей стать простой. И — тепло, свобода в горле. Он жадно задышал. «Аккуратней. Этот коктейль не зря зовут» Отелло«. Не нужно спешить». «Некуда спешить» — отозвалось в его голове, но не прозвучало. Не привык делиться ни словами, ни картинками. Научился жить внутри себя и созидать себя и мир — только для себя. Актер и зритель, слушатель и поэт, художник, наблюдатель, модель и холст — все в одном лице.
И он стал завсегдатаем. Неправильное слово. Он — поселился там, средь черно-белых линий, среди контрастных фактур и многозначности. Он чувствовал себя каждой завитушкой в многочисленных узорах, каждой нотой в звучащей музыке, каждым бликом на хрустале и отражениях зеркал. Он был — в гармонии. Раз или два в месяц — он жил. Уважал, ценил, пробовал на вкус, слушал, любовался. Внимал всей атмосфере — и был уместным. Эти ночи стоили десятков дней, вывернутых наизнанку. Дней, когда он вынужден был обрастать каменной скорлупой, чтобы то хрупкое, невесомое, что создавал, спрятать, сохранить. Чтобы снег — оставался снегом, а цветы ландыша — цветами.
Пустая чашка перевернулась, белым куполом нависла над столом. На волнистой кромке, готовый сорваться вниз, скопился нектар. Ландыш с каплями утренней росы. Колокольчик. Колокол. Набат. Гулкий звон, разогнавший над морем чаек. Плеск, прибой. И ветер все сильней, рвет пену с гребней волн. Луч маяка сквозь толщу туч. Он сам пришел, как на маяк, на свет, именуемый Тенью. Или тень, как подтверждение, что свет — есть? Граница между искусственным и настоящим… Он жил там.
И он не закрыл глаза.
Хватило одного взгляда, одного мысленного касания, чтобы понять: это — Маэстро. Статен и высок, строг и роскошен, как и представлялось. Только в изгибе бровей, в темноте глаз, в улыбке — во всем его облике вместо оправданного превосходства — мягкость и понимание. Не открытость, не доброта — именно понимание истинного положения вещей и статусов. Знание, кто есть кто, когда и с кем уместна строгость, а когда — снисхождение. На время. И этим Он на голову превосходил любого из людей. Тогда как сам человеком — не был.
Теперь он видел его часто.
Правителем Теней, стоящим на балконе, над всем своим владением. Ладони на перилах — держат дистанцию меж теми, кто внизу, и уровнем ответственности на свободно расправленных плечах. И музыка, звучавшая со всех сторон — повиновалась его безмолвию, словно сгущалась, отступая на параллельный план. Одним движением фейдера можно снять, приглушить канал. А поверх — вывести шелест листьев, дальний плеск воды, сонные вскрики птиц. И тогда — темная глубина неба, полного невысказанных тайн, широкий горизонт, а в полах плаща — холодный ветер, приносящий не всегда добрую весть.
Аристократом возле бара. Точеные, будто фарфоровые пальцы на хрустале, багряные блики. Белое кружево манжет из-под парчовых рукавов. Серебро кантов. Гематитовая брошь на шейном платке. Волны каштановых волос. Словно миг назад сошел с картины, переступил резную раму времен. И клуб проваливался сквозь века. Стены тянулись до высот готического храма, по каменному полу расползался туман. Средь сотен голосов органных труб, особым, вынесенным за стены регистром — волчий вой. И лунный свет сквозь витражи — цветные полосы, лучи в сложном движении, параллельно, в крест и расходясь. Дуэль аккордов на мерцающих клинках. А за пределами — густой штриховкой — ночь.
Изысканным партнером на танцполе. В чьих бережных руках готессы таяли — и покорялись бессмертной красоте.
Страница 3 из 5
