Проза не-жизни. Становление

Миновав пятый, девочка наблюдает за обстановкой из окна. Подружки пока не спрятались. Бабушка хлопочет на кухне. Хоть бы успеть!

Седьмой этаж. Передышка. Между перилами зияет пропасть. Ух! Лампочка маленькая, сумрачно. Надо же, какое странное чувство… Тревога, азарт? Однажды, давно, нечто похоже уже было… Мурашки по спине и слёзы на глазах. Дверь квартиры в глубине будто манит.

Непостижимость пугает. Слетев вниз через ступеньку, Люда выскакивает на улицу и мчится к подружкам, как прежде увлечённо беседующим около горки.

— Мы не успели спрятаться. Считай снова.

Несправедливость игры и бесчестность подруг больше не имеют значения. Сама игра и жажда общения ушли в небытие. Страх схлынул, уступив место щемящему теплу.

Потерянное воспоминание всполохом проносится по стеклу.

Вспышка.

— Ох, внученька, чего только я не пережил…

Девочка льнёт к дедушке. Соскучилась. Он приходит в гости редко, по праздникам. Ожидание с раннего утра делает день особенным, ведь других гостей дома не бывает. Волнующая суета. Пекутся пышные пироги, из серванта извлекается фарфоровый сервиз, в воздухе витает необычайная радость.

Под потолком висит гроздь радужных шаров: на парадном шествии было жаль отпускать их в небо. В вазе горят гвоздики. Стол накрыт белой скатертью, тоже с красными цветами по краям. Семья в сборе.

— В войну я был мальчишкой. Помню, ночь, пожар, мы с мамой бежим, по пути стучим в двери, будим соседей, а вокруг рвутся снаряды. Немцы нас поймали и вместе с другими угнали в плен. Везли в вагонах для скота…

Дедушка дрожащей рукой смахивает слезу, его ясные голубые глаза сверкают из-под густых седых бровей на пухлом лице.

— Попал я в фольварк. Работать приходилось много, но хозяин относился хорошо, всегда была еда и тепло. Правда, местные ребята его сторонились, всякое говаривали.

Люда настораживает чуткие ушки.

— Ай, байки разные… А я ничего такого не замечал и порой даже почти забывал, кто он мне. До поры до времени. Однажды ночью, на спор с ребятами, полез в усадьбу на чердак. Храбрость на деле показать. Бояться-то было разве того, что увидят и накажут. Но хозяин жил один. Дом большой, богатый. Добрался без приключений. Чердак просторным оказался. Вдоль стен стояла старая мебель из тёмного дерева, везде лежали книги и отдельные листы, исписанные мелким почерком. Пригляделся — стихи. Вон оно как! Тайком победно посветил из окошка и уже собрался возвращаться, как вдруг наткнулся на штору.

Сказки и небылицы дедушка рассказывает звонко и задорно, в жутких местах о бабках-ёжках и кощеях бессмертных подмигивает внучке. А сейчас его голос звучит глухо, будто из глубины той истории.

— Отдёрнул тяжёлую ткань. За ней ниша. В нише — гроб. Ринулся к двери… и уткнулся в хозяина. В тусклом свете он был ни дать ни взять настоящий вампир.

— Не при ребёнке! — одёргивает папа своего отца.

— Не говори таких слов.

Дедушка виновато умолкает, затем сбивчиво бормочет:

— Это домовина, он объяснил. Многие её делали… Вскоре я сбежал…

Тема разговора поспешно сменяется.

Девочка не поняла суть рассказа; так же, как не понимала, зачем во время дружного сидения перед телевизором родители внезапно набрасываются, закрывают ей глаза и уши (иногда больно прищемляя нос) и начинают громко тараторить. Но она знает одно: если взрослые молчат о чём-то или ей незнакомо какое-нибудь слово, то лучше их не спрашивать. Иначе будет ужасно стыдно.

— Мама, — осторожно говорит Люда, — можно тебя спросить?

— Конечно, милая.

— Кто такой вампир: повар что ли? Он готовит пиры?

Мама резко меняется в лице.

— Это плохое слово. Никогда его не говори, — произносит она стальным тоном.

Девочка внутренне сжимается в комок, но не подаёт виду.

Вспышка.

Ура! Скоро в первый класс. Пусть день рождения в середине сентября. Маленькая умница рвётся в школу вместе с семилетками. Зачем ждать целый год, когда отлично считаешь, знаешь много любопытного о природе и даже почти освоила прописи (кроме сложнейшей закорючки, строчной «ч»)? Но больше всего девочка мечтает о друзьях.

Белые банты, пёстрые цветы, серое небо. Людочка крепко сжимает алый факел гладиолусов в гуще шумной толпы. Гулко ухает музыка, колется мелкий дождик. Люди собрались в группы — кроме их класса. Учительницы нет, опаздывает. Из-за спин ничего не видно.

Вдруг на школьный двор разом обрушивается тишина. Лишь где-то вдали пульсирует мелодичный звон.

Она и ещё один мальчик. Тихие, не имеющие за плечами, помимо тяжёлого ранца, суровой школы детского сада. День ото дня он всё дальше отступает под градом издёвок одноклассников. День — он уходит, и все принимаются за неё.

— Так, сидим тихо, я скоро вернусь.

Страшные слова, сигнал к нападению (да, и на уроках тоже).