Широки поля Елисейские

После часа такой маеты я достиг, наконец, цели, причём своими силами: когда мой плохо выдрессированный желудок взвыл окончательно и бесповоротно.

Восставшее на зов питейное заведение оказалось не таким расшлёпанным, как выглядело издали. Оно обладало легко узнаваемой формой — песочный куличик за минуту до того, как его слизнёт морской прибой. Крыша просела посередине, словно гангстерская шляпа-борсалино времён моей юности, узкие окна словно убегали с фасада врассыпную, резьба, некогда сплошняком покрывавшая дверное полотно, стёрлась, как королевская печать, которой проштемпелевали сотню смертных приговоров.

Я потянул на себя дверь и вошёл в тихую прохладу.

На первый взгляд здесь было пустынно, словно в брошенном оазисе. Второй улавливал отблески, играющие на отполированной локтями мебели — огромный стол со скамьями, окружённый столами поменьше, словно броненосец канонерками. Третий обнаруживал собственно корчмаря — мужика, чей облик почти полностью зарос бородой, а по бокам обрамлялся лохматыми локонами. Корчмарь наводил блеск на окрестные горизонтальные поверхности охряным лоскутом в чёрную поперечную полоску и бубнил себе под нос — крючковатый, с благородной горбинкой.

Я кашлянул, чтобы обратить на себя его внимание, хотя он факт заметил меня и без того.

— Хозяин, тут не найдётся чего-нибудь на зуб положить и в желудок отправить? — спросил я.

— Такого, чтобы посущественней.

— А, видел-видел, как вас наш двойной скромненький синий цветочек перехватил.

— Улыбка вроде как заблудилась в его растительности, но выплыла наружу через глаза, чёрные с рыжими огоньками.

— Похороните меня под плинтусом, если вас в момент не отворотило от духовной пищи и не притянуло к телесной. Пришлый народ, как правило, не раньше третьего дня расчухивает. Что ж, этого есть у меня, только уговор — без выпить нет и чем закусить. И давай, знаешь, сразу на «ты» не против?

— Давай. Кликать-то как тебя?

— Можно Шлёмой, с оттенком героизма, знаешь. Только не думай, что это истинное имя, и своего никому не называй, тем более райчиновцам: мигом на крючок подцепят и овладеют, не вывернешься.

— Я учёный, — ответил я.

— Исидор или Сидор, а настоящее имя сам не помню, правда. Только я не в курсе, какой валютой у тебя за закусь и выпивку расплачиваются. Готов сделать, что смогу.

— Да питьём же и расплачиваются, — ответил некто третий.

— Моим.

За одним из столиков, придвинутых к стене, внезапно проявилось бледное пятно странных очертаний. Тройной силуэт: человек, ворон, сидящий на его перчатке, кот. По мере того, как я на него пялился, пятно разделялось, уточняло форму и объём. Костистый, узкоглазый и белый, как лунь, персонаж с длинными волосами. Пышный котяра сливочной масти — глаза, уши и кончик носа слегка отсвечивали розовым, что подразумевало эльфийскую примесь. А вороном была, натурально, Беатриса.

— Я ведь ничего райского не могу потреблять, — с неким смущением объяснил Белый.

— Меня пришлые доброхоты кровью поят. Хоть и нужно-то не больше кофейной чашки в неделю, а вечно не хватает. От мало-мальских старожилов не годится, да они шутя запинать могут. Я ведь сугубое искажение человеческой природы, мне в раю вообще быть не полагается. Такую бездну света стригу не выдержать.

— Ага, стр-риг! — возопила Биче.

— Др-ревний кр-ровопийца!

И чуть потише и с гордостью:

— Др-руг.

Кот не особо не комментировал этот выплеск чувств, но с его мнением я все равно бы не посчитался.

— Выходит, это ты к ним улетала? — спросил я.

— Вер-рно, — ответила Биче и в подтверждение щёлкнула клювом.

— Не р-разлей-вода-пр-риятели.

— Ну тогда пожалуйста и с дорогой душой, — обратился я к вампиру.

— На брудершафт или как? Раз пошла такая пьянка… то есть комильфо такое, имени не требую. Как назовётесь, так и ладно. Хоть князем Дракулой.

— Янош, — представился он.

— По крайней мере, близко к цели. Белый Рыцарь Хуньяди, знаете.

— Янош, — повторил я.

— Мне что — горло подставить? Вроде бы слишком интимно.

— Опять же натощак голова закружится, — подумал он вслух.

— И тебе… вам как классическому вампиру не повредит, что я типа покойник?

— Все здесь мертвы, хоть кое-кто воображает себя живым, — ответил Янош философски.

— Парадокс Буратино: если я жив, то не мёртв, а если я мёртв и никто этого не видит через ящик, то теоретически жив.

— Ай, да охота вам обоим заморачиваться! — воскликнул Шлёма.

— Подставить рюмку да чикнуть острым ножичком поперёк запястья, сам себе по жизни сколько раз делал. И Сливка тоже, — он с некоим смущением указал подбородком на кота.

— А что натощак — меньше будет сахара в анализе.

Я засучил левый манжет, ощущая нехилое дежавю.