Что делать человеку, который получает непонятный знак в виде бубенца от костюма куклы, изображающей князя Дракулу? Герой (отчасти героиня) следуя инструкциям из чистого авантюризма, попадает в миры сюрреалистически забавные и страшноватые, заводит дружбу с условно культовыми фигурами, шутовски судит людей и миры — и постепенно замечает, что всё это взаправду и вполне серьёзно.
Добавить в моё избранное
196 мин, 39 сек 15638
То есть кади. А как сам Замиль, как же плотские родители? Я только собирался спросить, как мой дружок продолжил:
— Мои Музаффар-апа и Нариман-аби отказались от своих прав на дочь в пользу Великой Матери: таков обычай. Я лишь друг её детства и воспитанник, но буду рядом с тобой.
Чтобы тебе, Ильгизар-недотёпа, не было так стрёмно, звучало в его интонации.
— К тому же Фируз-ини непривычен к солнечному свету, ибо дитя лунного. И… э… редко выходит из стен Дома Матери, потому что не любит толпы, — добавил он.
Как же этот блюститель блюдёт? Ни в библиотеке, ни в иных кулуарах я не видел рядом с моей зазнобой вообще никого. На расстоянии, дистанционно? Типа мысленно или просачивается в скважину? Вопрос сыпался за вопросом.
Но что поделаешь! Меня мигом подцепили, как рыбу за жабры, и поволокли в заданном моей удачей направлении. Зато жить сделалось жуть как интересно.
Конечно, все домочадцы взялись меня зараз прихорашивать: чернить брови и еле нарождающиеся усы, отбеливать кожу и выщипывать волоски на всём теле, перерывать одёжные ниши в поиске чего-нибудь скромно-экстравагантного. В общем, изгалялись как могли.
Явились мы с Замилем ровно в полнолуние. Небо было чистым и абсолютно бездонным — в первый раз мне пришло в голову, что звёзды в этом мире сплелись в иной узор, чем у меня дома. Стройные платаны окружали Храм Энунны так густо, что нижних стен вообще не было видно за стволами, листьями и лианами, словно бы откованными из глянцевого серебра. Кажется, в древнем Куско, вообще где-то в Перу был город, весь сделанный из драгоценных металлов, копия, которую держали ради того, чтобы возродить бытие, буде оно погибнет, подумал я. И удивился, с чего из моей головы лезут возвышенные мысли: с большого перепугу, что ли.
Но тотчас мысли эти запихнул обратно. Потому что вмиг зажглись факелы, и в их тёплом и ярком свете навстречу нам выступили трое: почтенный раб Божий Эбдаллах, Леэлу, с ног до макушки в чём-то бесформенно изящном, и некто третий. Я так понял, что это и был храмовый страж её чести.
Ни фига себе. Ростом ей (и тем более мне) по плечо — это притом что аборигены народ не особо крупный, до кроманьонцев редко дотягивают. Но до чего хорош, зараза! Золотисто-рыжие кудри до плеч, брови, выведенные двойной мрачной дугой, розовые, словно лепесток, губы, белая кожа с нежным, словно нарисованным румянцем. Моя бабушка, бывало, описывала, как её сноха выводила прыщи серной эмульсией: «через день кожа прям бисквитный фарфор, — ахала она, — а через два-три что уж поделаешь — лупится, ровно как яечко, и по новой». Вот примерно так Фируз и выглядел, только ещё лучше. Чёрный бархат кафтана, брошенного поверх светлой рубашки и шаровар, лишь оттенял живые тона его внешности.
Невидимые благодаря игре теней руки укрепили факелы на стене, откуда торчали длинные опоры. Высокие лица взаимно представились и уселись на скамьях друг напротив друга — мы двое и их трое. Я едва проникся мягкостью подушки под моим задом, как те же призраки в тёмном, похожие на актёров-кукловодов театра дзёрури, водрузили между нами столик с чайной посудой: пиалами и небольшим фарфоровым самоваром в стиле цветной гжели.
Потому что любое дело здесь положено предварять приятной расслабухой в стиле дольче фарниенте.
Итак, все испивали из пиал нечто адски горячее, пахнущее жасмином и медвяной росой (ну, разумеется, штамп, а чего вы хотели). Мы с Замилем потихоньку оттаивали — видно было, что и он слегка заробел перед важной публикой. Фируз держался в тени, по крайней мере фигурально, судья поддерживал общий настрой необязательными фразами, зато Леэлу явно чувствовала себя хозяйкой положения. Откинулась назад, простая одежда её открылась, словно кокон бабочки, оттуда появился влажный, сплошь облепляющий тело шёлк крыльев. Но само тело оставалось прежней тайной…
Говоря простыми словами, меня соблазняли.
Наконец, Фируз прервал молчание. Голос у него оказался мягким и нежным, как мороженое-пломбир:
— Видимо, начать разговор о том, для чего мы здесь, стоило бы мне — как старшему. С учётом присловья — «Того, что творится не при свете солнца, как бы не существует».
На этих словах он усмехнулся, глаза в полутьме блеснули огненно-рыжим, в цвет кудрям.
Вот даже как? Этот малявка… Я был настолько удивлён его претензией, что народная мудрость скользнула почти что мимо слуха.
— Суд может лишь огласить условия, — деловито сказал кади.
— Вполне ясного толка. С зыбкостями и мнимостями дела он не имеет.
Рановато завернул, мелькнуло в моём уме. И крутенько.
— Полагаю, что взаимное притяжение моей госпожи и Исидри-ини — не мнимость и не фикция, — возразил Фируз с мрачноватой интонацией.
— Если бы не то, что такой союз возможен хотя бы как пробный, я бы не пошёл на то, что имеем, ни телесно, ни, так сказать, морально.
— Мои Музаффар-апа и Нариман-аби отказались от своих прав на дочь в пользу Великой Матери: таков обычай. Я лишь друг её детства и воспитанник, но буду рядом с тобой.
Чтобы тебе, Ильгизар-недотёпа, не было так стрёмно, звучало в его интонации.
— К тому же Фируз-ини непривычен к солнечному свету, ибо дитя лунного. И… э… редко выходит из стен Дома Матери, потому что не любит толпы, — добавил он.
Как же этот блюститель блюдёт? Ни в библиотеке, ни в иных кулуарах я не видел рядом с моей зазнобой вообще никого. На расстоянии, дистанционно? Типа мысленно или просачивается в скважину? Вопрос сыпался за вопросом.
Но что поделаешь! Меня мигом подцепили, как рыбу за жабры, и поволокли в заданном моей удачей направлении. Зато жить сделалось жуть как интересно.
Конечно, все домочадцы взялись меня зараз прихорашивать: чернить брови и еле нарождающиеся усы, отбеливать кожу и выщипывать волоски на всём теле, перерывать одёжные ниши в поиске чего-нибудь скромно-экстравагантного. В общем, изгалялись как могли.
Явились мы с Замилем ровно в полнолуние. Небо было чистым и абсолютно бездонным — в первый раз мне пришло в голову, что звёзды в этом мире сплелись в иной узор, чем у меня дома. Стройные платаны окружали Храм Энунны так густо, что нижних стен вообще не было видно за стволами, листьями и лианами, словно бы откованными из глянцевого серебра. Кажется, в древнем Куско, вообще где-то в Перу был город, весь сделанный из драгоценных металлов, копия, которую держали ради того, чтобы возродить бытие, буде оно погибнет, подумал я. И удивился, с чего из моей головы лезут возвышенные мысли: с большого перепугу, что ли.
Но тотчас мысли эти запихнул обратно. Потому что вмиг зажглись факелы, и в их тёплом и ярком свете навстречу нам выступили трое: почтенный раб Божий Эбдаллах, Леэлу, с ног до макушки в чём-то бесформенно изящном, и некто третий. Я так понял, что это и был храмовый страж её чести.
Ни фига себе. Ростом ей (и тем более мне) по плечо — это притом что аборигены народ не особо крупный, до кроманьонцев редко дотягивают. Но до чего хорош, зараза! Золотисто-рыжие кудри до плеч, брови, выведенные двойной мрачной дугой, розовые, словно лепесток, губы, белая кожа с нежным, словно нарисованным румянцем. Моя бабушка, бывало, описывала, как её сноха выводила прыщи серной эмульсией: «через день кожа прям бисквитный фарфор, — ахала она, — а через два-три что уж поделаешь — лупится, ровно как яечко, и по новой». Вот примерно так Фируз и выглядел, только ещё лучше. Чёрный бархат кафтана, брошенного поверх светлой рубашки и шаровар, лишь оттенял живые тона его внешности.
Невидимые благодаря игре теней руки укрепили факелы на стене, откуда торчали длинные опоры. Высокие лица взаимно представились и уселись на скамьях друг напротив друга — мы двое и их трое. Я едва проникся мягкостью подушки под моим задом, как те же призраки в тёмном, похожие на актёров-кукловодов театра дзёрури, водрузили между нами столик с чайной посудой: пиалами и небольшим фарфоровым самоваром в стиле цветной гжели.
Потому что любое дело здесь положено предварять приятной расслабухой в стиле дольче фарниенте.
Итак, все испивали из пиал нечто адски горячее, пахнущее жасмином и медвяной росой (ну, разумеется, штамп, а чего вы хотели). Мы с Замилем потихоньку оттаивали — видно было, что и он слегка заробел перед важной публикой. Фируз держался в тени, по крайней мере фигурально, судья поддерживал общий настрой необязательными фразами, зато Леэлу явно чувствовала себя хозяйкой положения. Откинулась назад, простая одежда её открылась, словно кокон бабочки, оттуда появился влажный, сплошь облепляющий тело шёлк крыльев. Но само тело оставалось прежней тайной…
Говоря простыми словами, меня соблазняли.
Наконец, Фируз прервал молчание. Голос у него оказался мягким и нежным, как мороженое-пломбир:
— Видимо, начать разговор о том, для чего мы здесь, стоило бы мне — как старшему. С учётом присловья — «Того, что творится не при свете солнца, как бы не существует».
На этих словах он усмехнулся, глаза в полутьме блеснули огненно-рыжим, в цвет кудрям.
Вот даже как? Этот малявка… Я был настолько удивлён его претензией, что народная мудрость скользнула почти что мимо слуха.
— Суд может лишь огласить условия, — деловито сказал кади.
— Вполне ясного толка. С зыбкостями и мнимостями дела он не имеет.
Рановато завернул, мелькнуло в моём уме. И крутенько.
— Полагаю, что взаимное притяжение моей госпожи и Исидри-ини — не мнимость и не фикция, — возразил Фируз с мрачноватой интонацией.
— Если бы не то, что такой союз возможен хотя бы как пробный, я бы не пошёл на то, что имеем, ни телесно, ни, так сказать, морально.
Страница 29 из 55
