Что делать человеку, который получает непонятный знак в виде бубенца от костюма куклы, изображающей князя Дракулу? Герой (отчасти героиня) следуя инструкциям из чистого авантюризма, попадает в миры сюрреалистически забавные и страшноватые, заводит дружбу с условно культовыми фигурами, шутовски судит людей и миры — и постепенно замечает, что всё это взаправду и вполне серьёзно.
Добавить в моё избранное
196 мин, 39 сек 15656
— Наше дело выгорело.
— В буквальном смысле, — согласился я.
— Так что это было и ради чего я вам понадобился?
— Видишь ли, отец так обновляется. Где-то раз в году, последнее время чаще. Уничтожает себя до некоей нерушимой основы, а потом выращивает заново, словно дерево из уцелевшего корня, королевскую лилию из луковицы, буйный костёр из головни… всякий раз иначе. Меру и способ понимает лишь он сам. Так вот, он может обойтись и один, но с подручным куда легче. Но в то же время рискованней. Я до сих пор не понимаю, что он увидел в неопытной девочке: разве что мимолётный отпечаток твоей души.
— И если бы она не справилась с ситуацией, разгребать её должен был бы я?
— Если бы отец захотел её переупрямить, ты мог бы приказать ему раньше, чем обвязка погрузилась в плоть. Наверное…
Мирра покачала головой:
— Не знаю точно. Ты был как соломинка, попавшая под руку утопающему. Тонущему дромедару, пожалуй. Говорят ещё, что в Рутене, где у тебя корни, жизнь куда легче вертдомской, даже скондской. Нет всеобъемлющих войн, смертной казни, моровых поветрий, может быть, даже землетрясений, ураганов и больших волн — таких, что приходят неведомо для вас. Вы создаёте себе покой, а теряете интерес и закалку. И поэтому вынуждены делать из опасности и мучений игру — почти как мы здесь. Только вот мы в этом по правде живём, а вам оно необходимо для того, чтобы просто существовать. Однако вы люди сведущие.
Н-да. Всё-то девочка смешала и спутала. А об игре в боль и подчинение… Слышал я краем уха об одном несвященном тетраграмматоне, почитатели коего ублажали себя примерно таким способом. Только сам не участвовал, не судился, не привлекался. Всегда считал, что они без нужды накачивают себя естественным наркотиком человека. Моё тогдашнее мнение по поводу? Всё, что странно и непонятно большинству, есть извращение.
— Вам-то сие зачем? Тем, кто в Доме Великой Матери?
— Нам — по-разному, смотря кто мы есть. Чтобы подняться над собой. Совершить небывалое. Продлить своё бытие.
— Послушай. А что такого страшного было бы, если б ни девочка, ни я тогда не совладали? Отец бы ведь не помер?
— Нет. Бывает существование, куда худшее смерти, — ответила Мирра в старомодном стиле.
— К примеру, то, что в вашем Рутене зовут счастливой жизнью.
«Прислушайся к себе, — твердил мне тем временем внутренний голос.»
— Неужели то, что приносит радость, нуждается в оправданиях? Разве то, что не вмещается в Прокрустовы рамки привычки, надо урезать для вящего удобства и приятности? Ведь и ты изменяешься с каждым мгновением«.»
Есть вещи, в которые вникаешь невербально, хоть тебе не говорят и не намекают. И даже скорее, чем было бы, если бы ты задавал вопросы, которые часто могут запутать и ту, и другую стороны.
Наш феникс явно взошёл на костёр раньше урочного времени. Что-то неотступное его грызло и точило.
В обители священных гетер он завладел мной и увёл от мнимых греха и соблазна ради куда более весомых. Дал мне это понять. Заманил и тут же сыграл отступление. «В общем, понятно. Природа его такая — искуситель, — отчего-то подумал я очень внятно.»
— И не хочет, а соблазняет«.»
Но вот чем больше он меня от себя отталкивал, тем притягательней становился: хотя, с другой стороны, что нового в такой игре? Неужели трехсотлетний хитроумец всего не понимал? А его дочери — они что, подстроили мне позорище нарочно?
Ибо временами я сам хотел бы затянуть пропитанные смолой верёвки на его теле и поджечь; приторочить к скамье или андреевскому кресту и отхлестать до обоюдного беспамятства. Выместить свою досаду на то, что он меня так бережёт. И так издевательски мне послушен.
Иногда, чтобы полностью удовлетворить желание другого, стоит его изнасиловать.
Что же, мне теперь — самому просить о подобном? Или попытаться обернуть свои стыдные желания против него самого?
В каждой из келий было практически всё для того, чтобы отсидеться столько, сколько тебе понадобится. Справить каждодневные нужды оказалось даже проще, чем я думал: для отдыха был упругий пол, еды и всяких мелочей наподобие салфеток, полотенец и флуоресцентной лампадки отыскался лифт, для отходов — мусоропровод. Бродить ночью по здешним лабиринтам и завихрениям, да ещё в кромешной тьме, не было никакой необходимости.
И всё-таки меня постоянно тянуло на мелкие авантюры. Пробираться по извилистым коридорам, неся на вытянутой руке механического светляка, кутаться в тени, изумляться тому, как иначе выглядят привычные места.
Искать таких же бродяг, как ты сам. Или бродягу.
Он стоял рядом с единственным на весь малый дворец факелом и сам казался его трепещущим двойником. Здесь, как и во всё Сконде, боялись открытого огня и употребляли хитроумные приспособления, чтобы погасить едва начавшийся пожар, но Фируз для такого даже на беглый взгляд не годился.
— В буквальном смысле, — согласился я.
— Так что это было и ради чего я вам понадобился?
— Видишь ли, отец так обновляется. Где-то раз в году, последнее время чаще. Уничтожает себя до некоей нерушимой основы, а потом выращивает заново, словно дерево из уцелевшего корня, королевскую лилию из луковицы, буйный костёр из головни… всякий раз иначе. Меру и способ понимает лишь он сам. Так вот, он может обойтись и один, но с подручным куда легче. Но в то же время рискованней. Я до сих пор не понимаю, что он увидел в неопытной девочке: разве что мимолётный отпечаток твоей души.
— И если бы она не справилась с ситуацией, разгребать её должен был бы я?
— Если бы отец захотел её переупрямить, ты мог бы приказать ему раньше, чем обвязка погрузилась в плоть. Наверное…
Мирра покачала головой:
— Не знаю точно. Ты был как соломинка, попавшая под руку утопающему. Тонущему дромедару, пожалуй. Говорят ещё, что в Рутене, где у тебя корни, жизнь куда легче вертдомской, даже скондской. Нет всеобъемлющих войн, смертной казни, моровых поветрий, может быть, даже землетрясений, ураганов и больших волн — таких, что приходят неведомо для вас. Вы создаёте себе покой, а теряете интерес и закалку. И поэтому вынуждены делать из опасности и мучений игру — почти как мы здесь. Только вот мы в этом по правде живём, а вам оно необходимо для того, чтобы просто существовать. Однако вы люди сведущие.
Н-да. Всё-то девочка смешала и спутала. А об игре в боль и подчинение… Слышал я краем уха об одном несвященном тетраграмматоне, почитатели коего ублажали себя примерно таким способом. Только сам не участвовал, не судился, не привлекался. Всегда считал, что они без нужды накачивают себя естественным наркотиком человека. Моё тогдашнее мнение по поводу? Всё, что странно и непонятно большинству, есть извращение.
— Вам-то сие зачем? Тем, кто в Доме Великой Матери?
— Нам — по-разному, смотря кто мы есть. Чтобы подняться над собой. Совершить небывалое. Продлить своё бытие.
— Послушай. А что такого страшного было бы, если б ни девочка, ни я тогда не совладали? Отец бы ведь не помер?
— Нет. Бывает существование, куда худшее смерти, — ответила Мирра в старомодном стиле.
— К примеру, то, что в вашем Рутене зовут счастливой жизнью.
«Прислушайся к себе, — твердил мне тем временем внутренний голос.»
— Неужели то, что приносит радость, нуждается в оправданиях? Разве то, что не вмещается в Прокрустовы рамки привычки, надо урезать для вящего удобства и приятности? Ведь и ты изменяешься с каждым мгновением«.»
Есть вещи, в которые вникаешь невербально, хоть тебе не говорят и не намекают. И даже скорее, чем было бы, если бы ты задавал вопросы, которые часто могут запутать и ту, и другую стороны.
Наш феникс явно взошёл на костёр раньше урочного времени. Что-то неотступное его грызло и точило.
В обители священных гетер он завладел мной и увёл от мнимых греха и соблазна ради куда более весомых. Дал мне это понять. Заманил и тут же сыграл отступление. «В общем, понятно. Природа его такая — искуситель, — отчего-то подумал я очень внятно.»
— И не хочет, а соблазняет«.»
Но вот чем больше он меня от себя отталкивал, тем притягательней становился: хотя, с другой стороны, что нового в такой игре? Неужели трехсотлетний хитроумец всего не понимал? А его дочери — они что, подстроили мне позорище нарочно?
Ибо временами я сам хотел бы затянуть пропитанные смолой верёвки на его теле и поджечь; приторочить к скамье или андреевскому кресту и отхлестать до обоюдного беспамятства. Выместить свою досаду на то, что он меня так бережёт. И так издевательски мне послушен.
Иногда, чтобы полностью удовлетворить желание другого, стоит его изнасиловать.
Что же, мне теперь — самому просить о подобном? Или попытаться обернуть свои стыдные желания против него самого?
В каждой из келий было практически всё для того, чтобы отсидеться столько, сколько тебе понадобится. Справить каждодневные нужды оказалось даже проще, чем я думал: для отдыха был упругий пол, еды и всяких мелочей наподобие салфеток, полотенец и флуоресцентной лампадки отыскался лифт, для отходов — мусоропровод. Бродить ночью по здешним лабиринтам и завихрениям, да ещё в кромешной тьме, не было никакой необходимости.
И всё-таки меня постоянно тянуло на мелкие авантюры. Пробираться по извилистым коридорам, неся на вытянутой руке механического светляка, кутаться в тени, изумляться тому, как иначе выглядят привычные места.
Искать таких же бродяг, как ты сам. Или бродягу.
Он стоял рядом с единственным на весь малый дворец факелом и сам казался его трепещущим двойником. Здесь, как и во всё Сконде, боялись открытого огня и употребляли хитроумные приспособления, чтобы погасить едва начавшийся пожар, но Фируз для такого даже на беглый взгляд не годился.
Страница 45 из 55
