Что делать человеку, который получает непонятный знак в виде бубенца от костюма куклы, изображающей князя Дракулу? Герой (отчасти героиня) следуя инструкциям из чистого авантюризма, попадает в миры сюрреалистически забавные и страшноватые, заводит дружбу с условно культовыми фигурами, шутовски судит людей и миры — и постепенно замечает, что всё это взаправду и вполне серьёзно.
Добавить в моё избранное
196 мин, 39 сек 15658
— Из-за меня, бедного, или твои личные страхи тоже сюда примешались?
Так называемый момент истины.
— Мне огонь не так и страшен, даже если допустить, что я в него попаду, — ответил Фируз.
— Не говоря о том, что ремесло у меня такое: дарить сладость последнего поцелуя. Почти как у твоей супруги и её сестёр. Оттого я не подлежу суду — тем более что меня по сути нет, ты помнишь? Нет, я полагал, что сумею обуздать то, чему положил начало, если оно начнёт распускаться в нас юным цветом. Только ведь ты сам не пожелал. Тебе мерзка содомия, мне — насилие.
— Как насчёт одолеть порочные инстинкты? («И мне, и мне самому».).
— Ты видел. Выжигание раньше помогало от соблазна. Было несколько ложных ситуаций: верные жёны и неоперившиеся отроки. Но нынешняя тяга к тебе угнездилась слишком глубоко, чтобы можно было выкорчевать. Если с корнем вырвать сердце, я, похоже, умру.
Факел выправился и горел, почти не мигая.
Дирг. Диркхам. Клинок. Живой клинок. Моего проводника из Елисейских Полей именовали похоже.
— Теперь скажи, Фируз. В самом начале ты упомянул имя. Это так называли тебя и твой народ — дирги?
— Да. Жаждущие клинки во плоти, — он кивнул.
— Мой провожатый тоже из них? Хельмут Торригаль, важное лицо при дворе короля-внука?
— Снова да. Он пришёл в Вестфольд после нашего изгнания… и он не такой, как мы все. Меч, боевой и особенно палаческий, удерживает в себе все жизни, которые отнял: мой народ сказал бы, что смерти, ведь злодей — почти что труп. Будучи обыкновенной сталью, Торригаль принял в себя некоего бастарда от Мерцающих. А когда число выпитых с кровью душ превысило девяносто девять порочных мужчин на одну невинную женщину, которая пожертвовала собой, — стал человеком. Оборотнем. Взял имя своего хозяина. Ныне в большой чести как человек властный и справедливый.
— И больше не потребляет, — кивнул я.
— Завязал.
— Напротив, — ответил он с неохотой.
— Водит войско и истребляет заговоры. Участвует в казнях и сражениях. И убивает, конечно.
В голове у меня закружилась карусель самых разных идей и эмоций.
— Фируз, — пробормотал я, — мне ведь и так и эдак уходить надо. Хоть через воду, хоть через пламя, хоть через какой-нибудь другой экстаз. В аду меня, наверное, совсем заждались: такой, знаешь, малый филиал широких Елисейских Полей. Не очень-то блаженный, как вспомню, но почти дом родной. Там ещё хозяином этот… как его… Вольф почти что Моцарт?
Он поднял на меня свои огнистые глаза:
— Я тебя не выпущу. До тех пор, пока не уйду в Поля сам.
А ведь вправду может, подумалось мне. Не пленить, это полбеды, а дезертировать. Набрал за триста лет тёмной энергии для переправы.
— Собака на сене, — вырвалось у меня.
— Сама не ест и другим людям не позволяет.
— Что-о?
— Фируз, ты ведь пообещал меня слушаться.
Он моргнул раз, другой. Вот уж не думал, что сверхлюди так несообразительны!
— С моей казнью как-нибудь утрясётся. Не завтра ведь и не послезавтра, верно? А сегодняшняя ночь — она сегодня. И моё желание — одинаково с твоим.
И добавил:
— Мне гореть недолго, а тебе без меня — всю жизнь. Что с того, что нам достанется лишь крупица счастья? Если оно истинное, можно растянуть его на вечность.
Тут он понял. Мы стиснули друг друга в объятиях, и если Фируз не сокрушил мне рёбра, то лишь потому, что от моей удесятерённой силы ему досталось не меньше.
— Идём, — тихо и хрипло проговорил он.
— К тебе. Ко мне. А, куда угодно!
Думаю, одного шествия по здешним кулуарам с пьяно танцующим фонариком в одной из четырёх рук было достаточно, чтобы вчинить нам иск за злостное нарушение морали. Мы доплелись до его комнат и рухнули во что-то упругое и гладкое прямо за порогом.
Светильничек примолк, зато глаза моего любовника загорелись алым. В этом свете мы вслепую шарили внутри оболочек, одно отбрасывали, третье сдирали с мясом, в десятом путались. Дыхание пресеклось, в ноздрях клубился пуховый туман, сердце бухало под самым горлом.
Тут на меня налегли, выбив из груди остатки воздуха, и пронзили, точно девственницу. Грубо, немилосердно — и я понял, что именно того хотел сейчас всей душой и плотью. С самого начала хотел.
— Липкое, — пробормотал я.
— Это кровь?
— Да. Моя, — ответили мне.
Потом я повернулся на спину и огляделся. Огня для такого почти хватало.
Где-то вдалеке смутно светилась дверь. Островки скомканной одежды возвышались на гладкой, как бы водной поверхности. Мы перекатились к основанию широкой кровати с балдахином, как бы каморы в каморе, но взобраться на неё, по-видимому, нам не хватило сил и времени. Парчовое покрывало было натянуто без единой складки, полог расправлен так, чтобы закрыть изголовье с боков.
Так называемый момент истины.
— Мне огонь не так и страшен, даже если допустить, что я в него попаду, — ответил Фируз.
— Не говоря о том, что ремесло у меня такое: дарить сладость последнего поцелуя. Почти как у твоей супруги и её сестёр. Оттого я не подлежу суду — тем более что меня по сути нет, ты помнишь? Нет, я полагал, что сумею обуздать то, чему положил начало, если оно начнёт распускаться в нас юным цветом. Только ведь ты сам не пожелал. Тебе мерзка содомия, мне — насилие.
— Как насчёт одолеть порочные инстинкты? («И мне, и мне самому».).
— Ты видел. Выжигание раньше помогало от соблазна. Было несколько ложных ситуаций: верные жёны и неоперившиеся отроки. Но нынешняя тяга к тебе угнездилась слишком глубоко, чтобы можно было выкорчевать. Если с корнем вырвать сердце, я, похоже, умру.
Факел выправился и горел, почти не мигая.
Дирг. Диркхам. Клинок. Живой клинок. Моего проводника из Елисейских Полей именовали похоже.
— Теперь скажи, Фируз. В самом начале ты упомянул имя. Это так называли тебя и твой народ — дирги?
— Да. Жаждущие клинки во плоти, — он кивнул.
— Мой провожатый тоже из них? Хельмут Торригаль, важное лицо при дворе короля-внука?
— Снова да. Он пришёл в Вестфольд после нашего изгнания… и он не такой, как мы все. Меч, боевой и особенно палаческий, удерживает в себе все жизни, которые отнял: мой народ сказал бы, что смерти, ведь злодей — почти что труп. Будучи обыкновенной сталью, Торригаль принял в себя некоего бастарда от Мерцающих. А когда число выпитых с кровью душ превысило девяносто девять порочных мужчин на одну невинную женщину, которая пожертвовала собой, — стал человеком. Оборотнем. Взял имя своего хозяина. Ныне в большой чести как человек властный и справедливый.
— И больше не потребляет, — кивнул я.
— Завязал.
— Напротив, — ответил он с неохотой.
— Водит войско и истребляет заговоры. Участвует в казнях и сражениях. И убивает, конечно.
В голове у меня закружилась карусель самых разных идей и эмоций.
— Фируз, — пробормотал я, — мне ведь и так и эдак уходить надо. Хоть через воду, хоть через пламя, хоть через какой-нибудь другой экстаз. В аду меня, наверное, совсем заждались: такой, знаешь, малый филиал широких Елисейских Полей. Не очень-то блаженный, как вспомню, но почти дом родной. Там ещё хозяином этот… как его… Вольф почти что Моцарт?
Он поднял на меня свои огнистые глаза:
— Я тебя не выпущу. До тех пор, пока не уйду в Поля сам.
А ведь вправду может, подумалось мне. Не пленить, это полбеды, а дезертировать. Набрал за триста лет тёмной энергии для переправы.
— Собака на сене, — вырвалось у меня.
— Сама не ест и другим людям не позволяет.
— Что-о?
— Фируз, ты ведь пообещал меня слушаться.
Он моргнул раз, другой. Вот уж не думал, что сверхлюди так несообразительны!
— С моей казнью как-нибудь утрясётся. Не завтра ведь и не послезавтра, верно? А сегодняшняя ночь — она сегодня. И моё желание — одинаково с твоим.
И добавил:
— Мне гореть недолго, а тебе без меня — всю жизнь. Что с того, что нам достанется лишь крупица счастья? Если оно истинное, можно растянуть его на вечность.
Тут он понял. Мы стиснули друг друга в объятиях, и если Фируз не сокрушил мне рёбра, то лишь потому, что от моей удесятерённой силы ему досталось не меньше.
— Идём, — тихо и хрипло проговорил он.
— К тебе. Ко мне. А, куда угодно!
Думаю, одного шествия по здешним кулуарам с пьяно танцующим фонариком в одной из четырёх рук было достаточно, чтобы вчинить нам иск за злостное нарушение морали. Мы доплелись до его комнат и рухнули во что-то упругое и гладкое прямо за порогом.
Светильничек примолк, зато глаза моего любовника загорелись алым. В этом свете мы вслепую шарили внутри оболочек, одно отбрасывали, третье сдирали с мясом, в десятом путались. Дыхание пресеклось, в ноздрях клубился пуховый туман, сердце бухало под самым горлом.
Тут на меня налегли, выбив из груди остатки воздуха, и пронзили, точно девственницу. Грубо, немилосердно — и я понял, что именно того хотел сейчас всей душой и плотью. С самого начала хотел.
— Липкое, — пробормотал я.
— Это кровь?
— Да. Моя, — ответили мне.
Потом я повернулся на спину и огляделся. Огня для такого почти хватало.
Где-то вдалеке смутно светилась дверь. Островки скомканной одежды возвышались на гладкой, как бы водной поверхности. Мы перекатились к основанию широкой кровати с балдахином, как бы каморы в каморе, но взобраться на неё, по-видимому, нам не хватило сил и времени. Парчовое покрывало было натянуто без единой складки, полог расправлен так, чтобы закрыть изголовье с боков.
Страница 47 из 55
