Широки поля Елисейские

Мерцающие родились куда раньше Адама и обладали высоким разумом тогда, когда хомо хабилис только пробовал стучать острым камнем по деревяшке. И, в отличие от местных, так сказать, высокоразумных приматов они осознавали сложно устроенную Вселенную как она есть, во всех ипостасях. А она, между прочим, похожа не на колбасу, нашинкованную на плотные параллельные ломтики, а на стопку ажурных блинов. Или, если отвлечься от кулинарных аллюзий, на ворох рваного тряпья. Параллели так просто не пересекаются: Омар Хайам, которому пришло в голову обратное, был «из наших» как обмолвился Торригаль. А вот Сверхвселенная, воспринятая наученным разумом Мерцающих, позволяет странствовать в ней, как внутри собственного манора или феода. Оттого Мерцающие и приняли такой никнейм.

Нет, кровью они первоначально не питались. И не убивали для этого вообще никогда. Им хватало тех знаний, которые текли к их народу от светил, океана, ветра, цветов и деревьев.

А потом настало время всеобщей грубости. Хомо несапиенс выделился из природы благодаря безудержному размножению и непробиваемой логике мышления. Истреблять его не было особой причины, оттого Мерцающие полностью уступили ему один из миров — тот, что простые человеки ныне воспринимают как единственно существующий.

— Но это преамбула, которая нас не особо касается, — уточнил Торригаль.

— Обрисовка общей картины. А теперь, как говорили некие братья-фантасты, будет амбула. То бишь сугубая конкретика.

Вертдом, где мы сейчас обитаем, связан с Землёй Людей, как спасательный катер, идущий в фарватере большого судна. (Слова Вольганга А.) Это по сути одна система. Изначальный Народ существует и там, и там, но на правах наблюдателя: на Земле он знать, теснимая выскочками, и объект фантастических россказней, в Вертдоме — элита, нимало не претендующая на реальную власть, откуда все проблемы. Больше всего он любит океанские глубины: перфторан естественного происхождения, или «голубая кровь» позволяет ему обитать на такой глубине, которая до сих пор недоступна человеческой науке. Да, можно сказать, Мерцающие — это атланты, хотя совсем не такие, как у Платона. Способность обращаться в разумную взвесь позволяет им уходить и много глубже ветхой Атлантиды.

— И проникать сквозь стены и замочные скважины, — кивнул я.

— По слухам.

Он зыркнул на меня:

— По крайней мере, ты запомнишь то, над чем посмеялся. Принципиальная неотличимость от людей — это сказано скорее о земных «вампирах». В Вертдоме всякий знает наши приметы. На расхожие признаки типа бледной кожи, клыков и светобоязни забей: чушь собачья. Символическая магия крови — это да, без этого никак. Земные потомки Мерцающих и людей — некто Иегошуа из Палестины и его сыновья от Марии Магдальской.

— Меровинги? — догадался я.

— Короли с длинными волосами? Всегда думал, что это байки.

— Короли по естественному праву, вне зависимости от того, умеют ли они ворочать государственный руль, — сказал Тор.

— Недаром сами они считали свою кровь особенной в том смысле, что в процессе размножения нельзя было ни облагородить её никакими средствами, ни ухудшить кровью рабов. Это правда: оттого их куда больше, чем думают, но куда меньше, чем было бы без преследований. Их-то великолепно можно было убить.

— А «голубая кровь» — расхожий эпитет любого знатного человека, — догадался я.

— Искажённый, как всё, что попадает человеку на язык, — добавил он.

— Теперь о Вертдоме. Слыхал краем уха о морянах? Да конечно, от меня же самого. И Фируза: этот парень своего не упустит. Андрогины, полагающие себя много древнее людей, по виду черномазые дикари в бусах, холстине и с копьями, на деле — искуснейшие дипломаты, воины и торговцы с заморским порубежьем. Весь земной, иначе рутенский экспорт-импорт идёт через них, тем более сейчас, когда твоих соплеменников начали потихоньку оттеснять с занимаемых позиций.

— А к тому же моряне сами имеют потомство? — спросил я.

— Натурально! От наших землянцев в том числе. В каждом смертном есть капля вампира. Да к чему далеко ходить, я тут сам сынка заимел. Причём такого же стального, как я. Каприз природы.

— Затейливо. Дай боги со стихиями не перепутать, — я скривил гримасу.

— А какое отношение это имеет к тому, о чём я попросил? О Вольфганг Асмодей, я всего-навсего хотел напоследок дружка выручить.

— То есть Фируза? Фир, — крикнул он, — гони сюда, пациент дошёл до кондиции.

Мой любовник вошёл и стал рядом с нами. В руках у него было нечто вроде древнеримской буллы на красивой цепочке.

Бубенчик явно подрос и округлился в боках, а светил в вечерних лучах, как второе солнце. Бирюза и сардер были переплетены сканью хитрого орнамента, который слагался в буквы.

Фируз вытянул руки кверху и опустил цепочку мне на уши. Шарик пал вниз и устроился в межключичной впадине.

— Вот.