Что делать человеку, который получает непонятный знак в виде бубенца от костюма куклы, изображающей князя Дракулу? Герой (отчасти героиня) следуя инструкциям из чистого авантюризма, попадает в миры сюрреалистически забавные и страшноватые, заводит дружбу с условно культовыми фигурами, шутовски судит людей и миры — и постепенно замечает, что всё это взаправду и вполне серьёзно.
Добавить в моё избранное
196 мин, 39 сек 15666
Завтра все это увидят, когда снимешь рубаху, — констатировал стальной оборотень.
— А тогда возьмёшь нас обоих за руки и скажешь примерно так: «Мы трое одно: вверху и внизу, на лице земли и в глуби океана, в союзе и разлуке».
— Хм. Это как бы не совсем в тему, — засомневался я.
— Заверения в дружбе вам, что ли, помогут?
— Магия, — солидным басом объяснил Торригаль.
— Притом на талисман ведь попадёт хоть одна-две брызги: всего тебя мне нипочём не выдуть.
— А лекция была для чего?
— Считай, я тебе заговорил зубы, чтобы голове не так больно было. Заодно и телу: а то один клиент жаловался, что его всего как по ниточкам раздёрнуло, — засмеялся он и удалился с наших глаз.
и до кучи ЭПИЛОГ.
Нельзя сказать, что в последнюю вертдомскую ночь мне снились кошмары. Естественно, амулет то и дело стукался мне в грудь, словно пепел Клааса, напоминая о бренности сущего, и порождал смутные видения, но с давней работой на кафедре было не сравнить. Никаких лестниц без перил или подъёмников с распахнутыми дверцами и дыркой в полу. А что было? Вот например, ко мне приходила забавная кукольная девушка, в которую вместе с кровью вошла душа Мерцающей. Она стояла в шкафу красавца палача, в которого безнадёжно влюбилась, будучи ещё живой, но не сподобилась ответного чувства. Теперь её каждый вечер вынимали и любовались красотой, а она целовала любимого прямо в нагое сердце.
«Знаешь, в таком цинически-тоталитарном мире, как твой, единственная возможность сохранить себя — поместить каждую из своих личностей в куклу, наряжать этих кукол, холить и лелеять, — говорила кукла нежным и тихим голосом.»
— Опредметить воспоминание: это поможет удержаться в родной вселенной, хоть любовь ведёт тебя вперед, ну а долг зовёт назад. В ад«.»
Проснувшись, я сей же час припомнил, что Фируз удалился ещё в разгар ночи, поцеловав меня и извинившись тем, что не принято выводить осуждённого из кельи дознавателя. (И делать из совместной спальни пыточную — хотя какая, к Вольфу Асмодею, разница.).
Так что явились по мою душу юноши из его семьи.
Снова началось омывание в семи водах, расчёсывание, закручивание, облачение в шелка и золотое (орихалковое) шитьё. Не такое настырное, когда меня выдавали замуж. Или женили?
Спускать с лестницы меня не стали, вывели на крышу. Ну разумеется — «над» или«под» тоже означают«близко»! Здесь оказалась ещё одна ступень, которой, как я помнил, раньше не было. Высокая опалубка из толстых кедровых досок, а внутри — ну конечно. Сияющий, белый как лунь или луна песок.
Приговора не зачитывали — или я пропустил волнительный момент в точности так же, как и суд. Тихий рокот невидимых барабанов звучал в моём теле, пока мне помогали подняться наверх по трехступенчатой лесенке. Под ногами морозно скрипело, но ступня не проваливалась.
Огляделся по сторонам. В саду собралось разве что десятка три-четыре обычных гостей. Подножие Дома Любви и Смерти утопало в тумане — такой скапливается по утрам в ложбинах и над солёной водой, что вплоть окружает Верт и откуда, по легендам, приходит на эту землю неведомое. Оттого мне почудилось, будто там, внизу, полно народа, который стоит с поднятыми кверху лицами и всё различает, несмотря на дальность расстояния и абсурдную перспективу.
А на белом песке ждали меня дирги. Хельмут фон Торригаль в нарядном доспехе, выгнутом из толстой кожи по форме человеческого тела, — меня почти смех взял, только представьте, как он, обратившись, будет высвобождаться из этаких ножен. Фируз Мерцающий, Фируз Покорный в подобии элегантного трико из чёрной лайки, чуть смахивающей на лайкру или там латекс, и кнутом, обёрнутым вокруг плеча, словно казацкая нагайка.
Я подошёл, на ходу высвобождая пуговицы из петель. Не менее полутора десятков от ворота до самого низу и тугие, вот чёрт!
— Погоди, — прошептал Фируз.
— Я сам ловчее сделаю. Помни о словах.
Как-то быстро он разъял застёжку сверху донизу. Блуза упала со спины, на миг обвив собой локти, ветерок овеял потную грудь, скользнул по соскам, кошачьим хвостом прошёлся по ложбине спины.
Я принял протянутую ладонь. Сам взялся за другую руку, с поникшей кистью.
Сказал как мог более внятно, отделяя одно слово от другого:
— Мы друзья, и поистине одно наверху и внизу, на лице земли и в глубинах океана, в союзе и разлуке. Мы красная нить, что вплетена в бытие. Наш народ — сила, которая держит собой вселенные.
И отпустил руки.
«О стихии, что же я такое сказал от великого ума да в простоте душевной?» — мелькнула мысль, и словно в наказание за дерзость поперёк плеч полыхнуло струёй жидкой магмы. Амулет на груди вспыхнул жаром и зазвенел тысячью солнц.
А потом настали бесконечные радуги… Радуга-дуга, не давай дождя, дай нам солнышка, колоколнышка…
Мы идём, шагаем по Москве, Венеции, Лондону, Нью-Орлеану и Парижу.
— А тогда возьмёшь нас обоих за руки и скажешь примерно так: «Мы трое одно: вверху и внизу, на лице земли и в глуби океана, в союзе и разлуке».
— Хм. Это как бы не совсем в тему, — засомневался я.
— Заверения в дружбе вам, что ли, помогут?
— Магия, — солидным басом объяснил Торригаль.
— Притом на талисман ведь попадёт хоть одна-две брызги: всего тебя мне нипочём не выдуть.
— А лекция была для чего?
— Считай, я тебе заговорил зубы, чтобы голове не так больно было. Заодно и телу: а то один клиент жаловался, что его всего как по ниточкам раздёрнуло, — засмеялся он и удалился с наших глаз.
и до кучи ЭПИЛОГ.
Нельзя сказать, что в последнюю вертдомскую ночь мне снились кошмары. Естественно, амулет то и дело стукался мне в грудь, словно пепел Клааса, напоминая о бренности сущего, и порождал смутные видения, но с давней работой на кафедре было не сравнить. Никаких лестниц без перил или подъёмников с распахнутыми дверцами и дыркой в полу. А что было? Вот например, ко мне приходила забавная кукольная девушка, в которую вместе с кровью вошла душа Мерцающей. Она стояла в шкафу красавца палача, в которого безнадёжно влюбилась, будучи ещё живой, но не сподобилась ответного чувства. Теперь её каждый вечер вынимали и любовались красотой, а она целовала любимого прямо в нагое сердце.
«Знаешь, в таком цинически-тоталитарном мире, как твой, единственная возможность сохранить себя — поместить каждую из своих личностей в куклу, наряжать этих кукол, холить и лелеять, — говорила кукла нежным и тихим голосом.»
— Опредметить воспоминание: это поможет удержаться в родной вселенной, хоть любовь ведёт тебя вперед, ну а долг зовёт назад. В ад«.»
Проснувшись, я сей же час припомнил, что Фируз удалился ещё в разгар ночи, поцеловав меня и извинившись тем, что не принято выводить осуждённого из кельи дознавателя. (И делать из совместной спальни пыточную — хотя какая, к Вольфу Асмодею, разница.).
Так что явились по мою душу юноши из его семьи.
Снова началось омывание в семи водах, расчёсывание, закручивание, облачение в шелка и золотое (орихалковое) шитьё. Не такое настырное, когда меня выдавали замуж. Или женили?
Спускать с лестницы меня не стали, вывели на крышу. Ну разумеется — «над» или«под» тоже означают«близко»! Здесь оказалась ещё одна ступень, которой, как я помнил, раньше не было. Высокая опалубка из толстых кедровых досок, а внутри — ну конечно. Сияющий, белый как лунь или луна песок.
Приговора не зачитывали — или я пропустил волнительный момент в точности так же, как и суд. Тихий рокот невидимых барабанов звучал в моём теле, пока мне помогали подняться наверх по трехступенчатой лесенке. Под ногами морозно скрипело, но ступня не проваливалась.
Огляделся по сторонам. В саду собралось разве что десятка три-четыре обычных гостей. Подножие Дома Любви и Смерти утопало в тумане — такой скапливается по утрам в ложбинах и над солёной водой, что вплоть окружает Верт и откуда, по легендам, приходит на эту землю неведомое. Оттого мне почудилось, будто там, внизу, полно народа, который стоит с поднятыми кверху лицами и всё различает, несмотря на дальность расстояния и абсурдную перспективу.
А на белом песке ждали меня дирги. Хельмут фон Торригаль в нарядном доспехе, выгнутом из толстой кожи по форме человеческого тела, — меня почти смех взял, только представьте, как он, обратившись, будет высвобождаться из этаких ножен. Фируз Мерцающий, Фируз Покорный в подобии элегантного трико из чёрной лайки, чуть смахивающей на лайкру или там латекс, и кнутом, обёрнутым вокруг плеча, словно казацкая нагайка.
Я подошёл, на ходу высвобождая пуговицы из петель. Не менее полутора десятков от ворота до самого низу и тугие, вот чёрт!
— Погоди, — прошептал Фируз.
— Я сам ловчее сделаю. Помни о словах.
Как-то быстро он разъял застёжку сверху донизу. Блуза упала со спины, на миг обвив собой локти, ветерок овеял потную грудь, скользнул по соскам, кошачьим хвостом прошёлся по ложбине спины.
Я принял протянутую ладонь. Сам взялся за другую руку, с поникшей кистью.
Сказал как мог более внятно, отделяя одно слово от другого:
— Мы друзья, и поистине одно наверху и внизу, на лице земли и в глубинах океана, в союзе и разлуке. Мы красная нить, что вплетена в бытие. Наш народ — сила, которая держит собой вселенные.
И отпустил руки.
«О стихии, что же я такое сказал от великого ума да в простоте душевной?» — мелькнула мысль, и словно в наказание за дерзость поперёк плеч полыхнуло струёй жидкой магмы. Амулет на груди вспыхнул жаром и зазвенел тысячью солнц.
А потом настали бесконечные радуги… Радуга-дуга, не давай дождя, дай нам солнышка, колоколнышка…
Мы идём, шагаем по Москве, Венеции, Лондону, Нью-Орлеану и Парижу.
Страница 54 из 55
