Следы добродетели

С тех пор другие поняли, что любую банду ждет та же участь. Единственные «разбойники» жившие на моей земле, принадлежали нам. Кассандра любила подолгу играть с ними, устраивая налеты на путешественников. Ей нравилось стравливать людей, а потом смотреть, с каким жаром они убивают друг друга.

Вальден сумел заработать каплю моего уважения, не сходя с места. Легче было драться со взбешенной медведицей в ее логове голыми руками, чем с чудовищами моей Кассандры. И остаться при том невредимым…

— Достойный поступок. Выходит, вам пришлось мечом пробивать себе дорогу к моему двору. Мы позаботимся о том, чтобы ваши страдания были компенсированы. Вы будете выступать этой ночью?

— Разумеется, — с энтузиазмом ответил Вальден.

— Я вижу, тут у вас есть еще музыканты, поговорю с ними, может и не придется мне солировать.

— У него хороший голос, — похвалила Кассандра, беря своего кавалера под руку.

— Мы оставим тебя. Ты ведь занят.

Я проводил их обоих задумчивым взглядом. Нет, этот молодой человек не совсем тот, кем старается выглядеть. Моя непокорная Кассандра не заметила, как он двигается, даже натравив на него своих псов. Фонтаны крови, хлещущей из отрубленных шей, возбуждали ее, но она не могла оценить всю красоту одного-единственного бескровного удара, нанесенного точно и кратко. Нанесенного до того, как жертва поймет, что умерла. Этот ее Вальден двигался так, будто был способен нанести такой удар.

Когда настало время пиршества, я вернулся к глубокому креслу во главе стола и поднял свой кубок.

— Все, кто бы ни пришел сегодня, добро пожаловать. Я не стану утруждать вас долгими речами. Скажу только снова — добро пожаловать, и пусть пир начнется!

Последующие часы прошли шумно и весело. Гости делились историями под звон кубков, стук ложек и вилок. Выступали менестрели, сменяя друг друга. У кавалера Кассандры действительно оказался хороший голос. Зал примолк, когда он выступал. Люди понемногу пьянели, и банкет двигался накатанной колеей.

Мне было скучно.

Приличия требовали, чтобы я с улыбкой отвечал на каждую фразу, обращенную к себе, но я награждал таких смельчаков тяжелым взглядом, и они умолкали. Я терпел все это ради заключительной части банкета, предназначенной для нас и только для нас, и время, наконец, подошло к полуночи. Я вновь поднялся на ноги, глядя на полупьяных гостей с затаенным голодом. Уже не нужно было притворяться, и мои дети, один за другим, сбрасывали личины. Они тоже чувствовали, что время пришло.

— Дети мои, мои вассалы и верные слуги, вот мы и дождались. Полночь пробила! Сбросим маски, и утолим наш голод!

И тогда начался настоящий пир. Лисса, хищная и прекрасная, жадно вцепилась в свою соседку, повалив ее на стол. Кровь брызнула во все стороны из разорванной аорты. Кассандра и Саварас разрывали одного из менестрелей, запустив клыки в него с двух сторон. Под треск переломанных позвонков насыщался Галидор, глотая упругий поток крови, хлещущий из обезглавленного трупа. Каррас раздирал одежду своей жертвы, чтобы вонзить зубы ей под грудь, в сладкую близость сердца. Музыка и песни сменились криками и стонами — лучшей музыкой для моих ушей.

Я с наслаждением и жадностью вдохнул тяжкий аромат свежей крови, разлившийся в воздухе. Это сводило с ума и пробуждало невольную, сладкую дрожь в теле.

— Хочешь? — ко мне подошла Ульма со спящей девчушкой в руках.

— Посмотри, какая свежая. Я берегла ее тебе, не хотела, чтобы кто-нибудь еще взял.

Я узнал в ее добыче дочь одной из тех мелких дворянок, что приехали сегодня в каретах. Теплая и живая, сердце в ее груди колотилось, как бешеное, хотя она спала, одурманенная зельем. Я с предвкушением улыбнулся.

— Тогда ты заслужила кусочек.

Мы взяли ее с двух сторон, отворив вены на шее. В такие моменты целый мир кажется несущественным. Глупым. Так тяжело думать о чем-то еще, помимо горячего, пряного блаженства, ласкающего глотку.

Когда я оторвался от нее, пиршество было в самом разгаре. Нигде, никто не пытался сопротивляться. Несколько трупов уже валялись на полу, сброшенные туда, высушенные, и их грызли красноглазые гончие.

Я ласково взял Ульму за волосы.

— Тише, моя хорошая, не перестарайся. Эта девочка не должна умереть сегодня ночью.

Она тяжело дышала и дрожала под руками. Когда я потянул ее назад, округлое лицо моей Ульмы исказилось дикой гримасой злости и разочарования, и она рванулась обратно, но, не совладав со мной, обмякла.

— Разве нельзя сказать потом, что она потерялась? — просительно прошептала Ульма.

— Она такая сладкая. Почему нельзя заполучить ее всю?

— Потому что она должна вырасти, моя хорошая. Нельзя убивать слишком много детей, а не то мы останемся в одиночестве.

Ульма облизнулась, подавшись ко мне спиной. Когда-то я выбрал ее за ненасытность.