История молодого реставратора картин, который одной зимней ночью получил нестандартный заказ на восстановление или точнее дооформление старой картины с тенями, но без людей, от которых те падали. Утром к художнику приходит незнакомец, чтобы убедиться в том, что работа будет выполнена.
Добавить в моё избранное
37 мин, 49 сек 1314
Нужно успокоиться. Ещё раз умыться. Ещё раз…
Ноги сами засеменили в ванную. Он не понимал, что делает. Не понимал зачем. Но одно он понимал чётко — он делает это не из-за денег. У него оставалось шестнадцать часов.
Через час он сидел на кресле перед картиной и делал эскизный набросок. Кадры сна, накладываясь на пейзаж, давили своей тяжестью, заставляя делать пятиминутные передышки. Это не была реставрация — это была скорее интерпретация, как та картина с дьяволом, которую Эндрю так и не написал.
Тени определённо принадлежали людям. И хоть некоторые мазки были нарочито наляпистыми, словно их дорисовывал другой художник или тот же, но в другом настроении, все тени имели похожие признаки. К тому же, как он сам ранее задал себе вопрос — тень отбрасывает не только свет, но и деяния человека. Если он ошибался — что ж, значит, это — всего лишь его интерпретация. Плевать на того кретина. Чёрта с два это его работа. Скорее я поверю, что автор — какой-нибудь кореец с двадцать третьей Западной. Взял где-нибудь по дешёвке, а фишку с тенями не просёк, вот никому она и не нужна теперь.
К обеду у него сформировался предварительный эскиз. Остались лишь два места. И дело было даже не в том, что туда не было, что вставить. Он просто не мог. Каждый раз, когда он подносил карандаш к одному из мест у этих двух теней, что-то удерживало его. Дальняя тень у колодца. Низкая и горбатая, обхватив голову, прятавшаяся от взгляда тех, кто затеял эту огненную вакханалию. И ещё одна, самая непонятная и интригующая, затаившаяся на вершке крайней башни. Что-то наблюдало. Именно наблюдало за всеми. За безумной толпой, за маленьким и сгорбленным существом за колодцем, и более всего — за тем безумцем, продававшем душу дьяволу, глядя на то, как на костре сжигают самое ценное, что было в его жизни.
Дрожащими руками он отложил свой альбом и обхватил голову, словно то испуганное существо у колодца. Откуда он мог всё это знать? Откуда такая безумная фантазия? Неужели, это картина действует на него подобным образом — одурманивает, нашептывает ужасы, которых вероятно могло и не быть. Более того — не было. Это же всего-навсего пейзаж. Своеобразный, но всё же. Ему нужно было успокоиться. Унять дрожь в руках. В таком состоянии он не мог дописать картину. Просто не смог бы взять в руки кисть. Пол стакана. Всего половинка, может даже меньше. И вновь его ноги управляли им, вели к тому месту, где было его лекарство, которым он уже который месяц лечил собственную рану. Кто-то пьёт от нехватки денег, кто-то от нехватки уважения, а кто-то от нехватки веры в себя. Последний вариант, пожалуй, наиболее глупый для обывателя, мучил Эндрю Радника как протухшее яйцо, некогда оставленное обманутыми строителями.
Он не заметил, как налил содержимое тёмной бутылки в стакан и поднёс его ко рту. Лишь привычка говорить тост, что-то вроде — «За цирроз!» заставил его взглянуть на то, что он собственно налил. В стакане плавала субстанция, отчётливо напоминавшая… Стакан был вылит в раковину вместе с содержимым бутылки. Ему не хотелось думать о том, чья это кровь, и кровь ли то была. Краситель, просто краситель, ему просто напомнили. Оставили на столе, когда доставили его домой с картиной. Вот и ответ, почему две бутылки, а со второй вылили содержимое, чтобы не отвлекался. Всё логично и закономерно, но почему…
В дверь постучали. Три раза по три быстрых удара.
Эндрю замер, не дыша. Сколько он так стоял? Пять, десять секунд. Время кануло.
Замок двери вдруг лязгнул, словно кто-то провернул в нём ключ. Только вот дилемма — ключи были только у…
Дверь открылась, и в прихожую вошёл человек в двухцветном пиджаке, улыбаясь, словно только что услышал самую забавную историю в своей жизни. Слегка взъерошенные длинные волосы, зачесанные на скорую руку, и мятые брюки доканчивали портрет незнакомца.
— Доброе утро мистер Радник! Вы не поверите, как я рад Вас видеть. К сожалению, вчера не смог с вами встретиться, дела, дела, — незнакомец оглядел комнату, поморщив лоб, изображая высшую заинтересованности.
— У Вас ключи?
— Ах! Это? Да, по правде — это ещё один повод, почему я здесь, когда вчера Вас доставили домой, водитель случайно забрал их с собой. Уж извините его, ночь всё-таки, устал человек. Ключи я в прихожей оставил.
— Я делаю набросок.
— Да, я понимаю, — неожиданно улыбку с лица незнакомца, словно ветром сдуло.
Он смотрел в сторону картины глазами полными грусти.
— Я чем-то могу Вам ещё помочь?
— Что? А, да, разумеется, да. Я понимаю, конечно. Кстати, на улице такая пурга, такая– не поверите, я два квартала пешком прошёл. Представляете — пешком, по колено снег. Пробки — невероятные. Если Вас не затруднит, мог бы я обождать у Вас, пока погода чуть не ослабит свой лютый пыл?
Гость говорил быстрей, чем Эндрю соображал, к тому же его диковинный акцент, напоминавший смесь итальянского и русского, не помогал ни разу.
Ноги сами засеменили в ванную. Он не понимал, что делает. Не понимал зачем. Но одно он понимал чётко — он делает это не из-за денег. У него оставалось шестнадцать часов.
Через час он сидел на кресле перед картиной и делал эскизный набросок. Кадры сна, накладываясь на пейзаж, давили своей тяжестью, заставляя делать пятиминутные передышки. Это не была реставрация — это была скорее интерпретация, как та картина с дьяволом, которую Эндрю так и не написал.
Тени определённо принадлежали людям. И хоть некоторые мазки были нарочито наляпистыми, словно их дорисовывал другой художник или тот же, но в другом настроении, все тени имели похожие признаки. К тому же, как он сам ранее задал себе вопрос — тень отбрасывает не только свет, но и деяния человека. Если он ошибался — что ж, значит, это — всего лишь его интерпретация. Плевать на того кретина. Чёрта с два это его работа. Скорее я поверю, что автор — какой-нибудь кореец с двадцать третьей Западной. Взял где-нибудь по дешёвке, а фишку с тенями не просёк, вот никому она и не нужна теперь.
К обеду у него сформировался предварительный эскиз. Остались лишь два места. И дело было даже не в том, что туда не было, что вставить. Он просто не мог. Каждый раз, когда он подносил карандаш к одному из мест у этих двух теней, что-то удерживало его. Дальняя тень у колодца. Низкая и горбатая, обхватив голову, прятавшаяся от взгляда тех, кто затеял эту огненную вакханалию. И ещё одна, самая непонятная и интригующая, затаившаяся на вершке крайней башни. Что-то наблюдало. Именно наблюдало за всеми. За безумной толпой, за маленьким и сгорбленным существом за колодцем, и более всего — за тем безумцем, продававшем душу дьяволу, глядя на то, как на костре сжигают самое ценное, что было в его жизни.
Дрожащими руками он отложил свой альбом и обхватил голову, словно то испуганное существо у колодца. Откуда он мог всё это знать? Откуда такая безумная фантазия? Неужели, это картина действует на него подобным образом — одурманивает, нашептывает ужасы, которых вероятно могло и не быть. Более того — не было. Это же всего-навсего пейзаж. Своеобразный, но всё же. Ему нужно было успокоиться. Унять дрожь в руках. В таком состоянии он не мог дописать картину. Просто не смог бы взять в руки кисть. Пол стакана. Всего половинка, может даже меньше. И вновь его ноги управляли им, вели к тому месту, где было его лекарство, которым он уже который месяц лечил собственную рану. Кто-то пьёт от нехватки денег, кто-то от нехватки уважения, а кто-то от нехватки веры в себя. Последний вариант, пожалуй, наиболее глупый для обывателя, мучил Эндрю Радника как протухшее яйцо, некогда оставленное обманутыми строителями.
Он не заметил, как налил содержимое тёмной бутылки в стакан и поднёс его ко рту. Лишь привычка говорить тост, что-то вроде — «За цирроз!» заставил его взглянуть на то, что он собственно налил. В стакане плавала субстанция, отчётливо напоминавшая… Стакан был вылит в раковину вместе с содержимым бутылки. Ему не хотелось думать о том, чья это кровь, и кровь ли то была. Краситель, просто краситель, ему просто напомнили. Оставили на столе, когда доставили его домой с картиной. Вот и ответ, почему две бутылки, а со второй вылили содержимое, чтобы не отвлекался. Всё логично и закономерно, но почему…
В дверь постучали. Три раза по три быстрых удара.
Эндрю замер, не дыша. Сколько он так стоял? Пять, десять секунд. Время кануло.
Замок двери вдруг лязгнул, словно кто-то провернул в нём ключ. Только вот дилемма — ключи были только у…
Дверь открылась, и в прихожую вошёл человек в двухцветном пиджаке, улыбаясь, словно только что услышал самую забавную историю в своей жизни. Слегка взъерошенные длинные волосы, зачесанные на скорую руку, и мятые брюки доканчивали портрет незнакомца.
— Доброе утро мистер Радник! Вы не поверите, как я рад Вас видеть. К сожалению, вчера не смог с вами встретиться, дела, дела, — незнакомец оглядел комнату, поморщив лоб, изображая высшую заинтересованности.
— У Вас ключи?
— Ах! Это? Да, по правде — это ещё один повод, почему я здесь, когда вчера Вас доставили домой, водитель случайно забрал их с собой. Уж извините его, ночь всё-таки, устал человек. Ключи я в прихожей оставил.
— Я делаю набросок.
— Да, я понимаю, — неожиданно улыбку с лица незнакомца, словно ветром сдуло.
Он смотрел в сторону картины глазами полными грусти.
— Я чем-то могу Вам ещё помочь?
— Что? А, да, разумеется, да. Я понимаю, конечно. Кстати, на улице такая пурга, такая– не поверите, я два квартала пешком прошёл. Представляете — пешком, по колено снег. Пробки — невероятные. Если Вас не затруднит, мог бы я обождать у Вас, пока погода чуть не ослабит свой лютый пыл?
Гость говорил быстрей, чем Эндрю соображал, к тому же его диковинный акцент, напоминавший смесь итальянского и русского, не помогал ни разу.
Страница 6 из 11
