Высота

Жила Ирен Дюран в Нормандии, в Руане, где когда-то осела вместе с мужем-торговцем. Овдовев лет десять назад, она сама с переменным успехом управлялась в маленькой галантерейной лавке. Самым большим своим несчастьем она всегда считала отсутствие собственных детей, самой большой трудностью моей матери — наше у нее наличие.

— Анри, мальчик мой! А мы с Эммой только что говорили о тебе. Ну-ка подойди поближе, чтобы мои подслеповатые глаза смогли тебя хорошенько рассмотреть… Ох, Дева Мария! Да на тебе же лица нет!

— Здравствуйте, тетя. Со мной все хорошо. Устал немного — и только.

— Устал? В твоем возрасте, Анри, не устают. Если четырнадцатилетние мальчишки не носятся, как ошалелые, с утра до вечера по округе, то они или больны, или очень больны. Кстати, что это приключилось с твоими ногами?

Поскольку, спасаясь бегством, свои сапоги я оставил в доме Натана, нетрудно догадаться, в каком виде мне пришлось явиться домой. Замявшись на какое-то мгновение с ответом, я мысленно попросил у Господа прощения за вынужденную ложь и, наконец, промямлил:

— У меня… это… сапог износился.

Тетя Ирен всплеснула руками и с укоризной посмотрела на мою мать поверх своих очков:

— Дожили! Мальчик абсолютно босой! И это в марте! О чем ты только думала, Эмма, позволяя ему так ходить!

Но мать, занятая своим вышиванием, не услышала или сделала вид, что не услышала упрек сестры. Подозреваю, ей с недавних пор было проще существовать в своем внутреннем мире, чем воспринимать всю бедственность положения мира реального. Только возникали малейшие проблемы — матушка сразу же отгораживалась от действительности толстой стеной непонимания. Я к такому ее состоянию уже стал привыкать. Тетя Ирен, последний раз видевшая свою сестру год назад как раз на похоронах моего отца, помнила ее хотя и ужасно удрученной, но еще вполне здравомыслящей. Оттого она имела на счет ее поведения более свежий взгляд:

— Эмма! Сколько можно! Будь любезна отвечать, когда к тебе обращаются!

Естественно, ответа не последовало. Сей факт привел тетю в еще большее негодование — я уж думал, она вышивание у матушки начнет отбирать, потому поспешил ухватить ее за локоть и аккуратно отвести в сторонку. Узнав из моих уст о состоянии несчастной, тетя вначале побледнела, потом побагровела в порыве нового негодования:

— Ладно, ты несмышленый еще, но Натан и Жюль! Почему ничего не предприняли? Почему лекаря не привезли? Мне хотя бы можно было написать, а?

Что мне оставалось ответить? Признаться в том, что братья, запутавшись в своих проблемах и размолвках, ничего вокруг себя не замечали, казалось постыдным. Поведать о том, что у нас с матерью попросту не имелось средств, дабы оплатить услуги врача, я тоже не мог — было уже совестно за себя.

Поняв бесплодность такого допроса, тетя фурией вылетела из дома. Уж не знаю, что она делала и говорила, но где-то спустя час оба брата с поникшими головами стояли в отцовском доме рядом с постелью матушки. У обоих на лицах читались искреннее раскаяние и бесконечная тревога. Оба старательно прятали глаза и согласно кивали головами. Тетя Ирен сотворила чудо, но даже чудеса иногда не приносят радости — врач, привезенный Натаном к вечеру из города, не выразил надежд на скорое излечение Эммы Болеви. Со слов неказистого маленького старичка стало ясно, что ее душевный недуг слишком прогрессировал, а потому требовал длительного лечения и неустанного внимания.

На семейном совете, состоявшимся в тот же вечер, было решено следующее: мы с матерью на время перебираемся к тете в Руан, где сможем находиться под ее чутким надзором, а братья тем временем присматривают за отчим домом и виноградником. В выздоровлении сестры тетя Ирен не сомневалась, потому если и переживала относительно бремени, добровольно сваленном на собственные плечи, неподъемным его не считала. Бедная тетушка еще не знала, что в ближайшем будущем не ее дорогая Эмма, а я принесу больше всего хлопот и терзаний семье Болеви.

Глава 4.

Дорога в ад.

Я лег спать впервые за долгое время со спокойной душой. Но под утро вдруг проснулся от жуткого кошмара. Весь в испарине, с громко стучащим сердцем, я не мог вначале понять, где нахожусь — моя комната со всей обстановкой и вещами, несмотря на едва сереющее небо за окном, вдруг приобрела невиданную четкость. Ясно виделась каждая деталь интерьера, каждая мелочь на столе, каждая паутинка на стене.

Пытаясь успокоиться, я зажмурился и, вопреки намеренью бодрствовать, опять провалился в липкий полусон-полубред. Из него меня вырвал окрик тети:

— Анри, что ты до сих пор делаешь в постели? У нас дилижанс в полдень! Все вещи я уже упаковала, — и через мгновение:

— Мигом завтракать!

С трудом поднявшись, я тряхнул тяжелой ото сна головой и протер воспаленные глаза, которые болели, словно в них насыпали песка.